Блог Василины Орловой

Один из самых любопытных отзывов на беседу с Александром Прохановым в «МН» последовал от весьма интересного критика Марии Рабинович, которая пишет:

«Если Ваша цель – существовать для соседа, а внутренний мир состоит из кувалды и пары походных мисок, то соседа Вы рискуете убить, так и не успев получить читателя в его лице. Вот и с «Чеченским блюзом» – пока страница захватывает яркостью потока – это читаю как бы не я. Когда же я из потока выбарахтываюсь, и читаю с берега – передо мной оказывается Комяга, воцерковлённый минотавр».

Не знаю, чья эта формулировка: «Крещёный минотавр, воцерковлённый бык в образе Зевса» (самого, что ль, Проханова?) – но Проханову она подходит.

Мне кто-то сказал, что напрасно я начала разговор с религиозных вопросов – кто сказал, «не его тема», а кто-то, что это всё равно, как начать с обсуждения «какие цветы вы любите», однако Проханов, как бородатое дитя, давно разрешил себе озвучивать то, что другие боятся подумать, да и для меня религиозные вопросы – не такая периферия смыслов, как любовь к цветам (чего их любить-то, лучше, что ли, им от этого?)

Природа Проханова – природа неотесанного самородка необыкновенно крупных размеров. Еще раз: я о самой природе.

Рассказывают, однажды на вопрос глянцевого издания, что вы едите, Проханов ответил: «акрид».

В журнале напечатали: «На завтрак Проханов предпочитает такое блюдо, как акрит в кисло-сладком молочном соусе».

Надеюсь, я проинтерпретировала его с меньшей степенью залихватскости. Хотя в наше время ни в чем нельзя быть уверенным.

Тот, кто привык читать, человек ущербный, тут уж нет никакого сомнения. Вместо того, чтобы обонять, осязать, видеть, слышать, ненавидеть, терпеть и вертеть, он только склеивает глазом слово за словом, и так, пока не заглотит всю книжку, чтобы потом переваривать ее, икая. И ест-то он, этот книжный червячок (ну я, я) – всякую капусту, что попадается ему на пути. Например, я прочитала старинную (2003 год) книжку «Скины: Русь пробуждается», подписанную Дмитрием Нестеровым (псевдоним, конечно). Чрезвычайно слабо написано. Половина – агитка, вопроизведение диалогов главного героя Кваса с мамой да девицею, почему быть скином хорошо и что это такое. Другая половина – описание погромов. Несмотря на то, что сделано топорно, есть нечто, весьма цепляющее в сценах скверного московского быта. Самое пронзительное – избиение беременной жены негра, белой женщины, за чистоту расы. Автор, конечно, целиком на стороне скинов. Бедные мальчиковые существа, истосковавшиеся по крепкой мужской руке, которая могла бы их, предварительно как следует проучив, поставить туда, куда их следовало бы поставить – в нормальный солдатский строй. Избивавший женщину Квас потом плачет, когда у него заболела кошка. Заканчивается все это вступлением «бригады» в некую партию.

Время от времени субкультуры рождают книги о самих себе – и всегда, что и мешает этим книгам сделаться предметом литературы, авторы не могут отслоиться от среды. Разотождествления не происходит толком между автором и героем, автор так и липнет к герою, так и смыкается с ним.

Затем прочла еще черте зачем Филипа Дика «Око небесное», плохой перевод, хитро закрученный роман. Обычно после таких романов ничего в голове не остается. Я даже думаю, что для запоминания подобных сюжетов необходимы какие-то специальные мнемонические приемы. Но кое-что там важно, я имею в виду, первую часть, когда герои оказываются в мире, где царствует бахаизм, по заранее расписанному тарифу действует благодать, и вместо всех инструкций и правил – свод молитв. Если бы всё это развить на материале нашей теперешней действительности, могло бы получиться круто!

Надо только соблюдать правила антиутопии – ничего не объяснять, не растолковывать, не разжевывать дополнительно, а сразу ставить человека в новые условия. Это сложно. Все время будешь сползать в разъяснения, как, например, что работает. Разве мы спрашиваем себя в реальности, как работает телефон или автоматы метрополитена, лампочка или часы? Мы просто пользуемся всем этим.

Я посмотрела пять или шесть первых серий «Футурамы» и теперь, если бы собралась, внесла слово «Футурама» в список собственных интересов в ЖЖ. Когда что-то подобное мелькало по телевизору, я порой переключала с моментом досады – а оказалось-то остроумнейшим мультфильмом. Мне тут сказали, что «Футурама» не возымел особенного успеха по сравнению с другими мультиками этого режиссера – интересно, правда ли это.

Но трансляция рекламы прямо в сон – это, конечно, ожидает нас с большой степенью вероятия. Или, допустим, проекция рекламного ролика на сетчатку глаза посредством «улучшенных контактных линз».

Святитель Дмитрий Ростовский приводит рассказ об Иулиании с особой назидательной мыслью – она спаслась, живя, во-первых, в миру, а во-вторых, будучи женой и матерью. Оно, конечно, верно, что и в монастыре не все спасаются, и в миру не все погибают, однако посмотреть свод святых – в средние века в основном все-таки чернецы: иноки и схимники, игумены монастырей и отшельники-пустынножители входили в святцы. Исключение в этом смысле – начальные века христианства и двадцатый век. Время мучеников.

Но обратимся к Иулиании. Эта святая, в детстве став сиротой, воспитывалась в родственной семье, была нешаловлива, и, совершенно как пушкинская Татьяна, дичилась сверстников. Правда, не читала мечтательных романов, а постилась. «О безумная! – говорили часто Иулиании хозяева-родственники: – для чего в такой молодости изнуряешь свое тело и губишь девическую красоту?»

По ночам она пряла и шила, но обшивала не себя, а окрестную голытьбу.

Она хотела в монастырь, но была вынуждена выйти замуж, и вышла за грамотного человека, дворянина (сама святая читать не умела). Было у нее десять сыновей и три дочери, но четверо сыновей и две дочки рано умерли.

У тех моих прабабок, о которых я что-то знаю, тоже умирали дети. Всегда мне представлялось, что они воспринимали это весьма хладнокровно. Хотя вряд ли это вполне так. Но однажды я спросила одну бабулю, которая тоже хоронила маленьких детей, как она это пережила. Ее немного покоробил мой вопрос. Она ответила: «Не було коли переживать, а треба було толк этим давать». Этим – значит, живым. Можно вспомнить еще Книгу Иова – Господь попустил диаволу искушать праведника и отнял сыновей. Когда он излечил Иова и вернул богатство, то возвратил и детей. Как будто новые дети могут заменить человеку прежних, думалось мне.

Старший сын Иулиании был убит слугой, убит и еще один сын на царской службе. Тогда она вновь засобиралась в монастырь и очень просила отпустить мужа. Но тот читал ей духовную литературу и увещевал остаться. А святые отцы говорят практически в один голос, что от неоперившихся детей в монастырь идти нельзя. (Хотя и – «несть Меня достоин».)

Один священник тех краев услышал голос Богородицы, которая просила его передать Иулиании просьбу бывать в храме. Святая, услыхав его рассказ, огорчилась и сказала священнику: «Ты впал в соблазн».

Иулиания переживала с семьей голод – были времена, когда «голодающие ели всякую падаль, даже человеческие тела», как пишет перекладач. Она стала печь хлеб из древесной коры и лебеды, но бедняки, которых не отлучили от милостыни в ее дому даже в эти черные годы, находили, что хлеб ее необычайно сладок и чист.

Десять лет, до смерти супруга, они прожили не как муж с женой, а как брат с сестрой, причем Иулиания спала на печи на дровах, повернутых острыми боками кверху.

Перед смертью и сама она успела произнести поучение домочадцам, и среди прочего посетовала, что, хоть с молодости желала «великого ангельского образа», но не была его удостоена по ее грехам. Когда умерла, вкруг головы образовалось «подобие золотого венца». Ночью она явилась одной «рабыне» во сне, чтобы сделать окончательное распоряжение – приказала похоронить себя возле мужа.

Когда хоронили, спустя время, еще одного ее сына, то ее гроб, уже забыли чей, открыли «любопытные женщины села» и увидели, что он полон благовонного мира. Миро оказалось чудодейственным. Когда его весь употребили на излечение, то стали обтирать язвы песком из-под гроба, и тоже исцелялись.

Была сегодня на этом прекрасном обсуждении, затеянном с целью «оживить творческий дух народа», по выражению митрополита Кирилла, то бишь на обсуждении увесистого труда с уверенными буквами на обложке «Русская доктрина».

Внизу, на входе, в Отделе внешних церковных связей сидела девица с надменным лицом мороженой воблы, однако с таким длиннющим маникюром, который не у всякой светской служащей встретишь.

Я попросилась в туалет – оказалось, только наверху. Наверху ждал еще один удар: «Только он унисекс», – предупредила другая девушка, помилей. Как назло, там вел телефонные переговоры один из доктринёров – не мог получше места найти. Пометавшись, я наконец сделала что хотела: налепила пластырь на стертую ногу. А что оставалось делать?

Пока я протискивалась сквозь строй (журналисты всех мастей были там об эту пору, кажется), перездоровалась с Дмитрием Жуковым, Сергеем Антоненко – первому нечаянно отдавила ногу, второго случайно задела локтем, и наконец ткнулась в еще один… знакомую грудь, сначала хотела сказать, живот, потом было поправилась… грудь, которая оказалась грудью Андрея Фефелова.

Чего-чего только не послушаешь тихим понедельничным днём у митрополита Кирилла. Поистине, нашим марксистам далеко до него – никто с лучшим чувством, тактом и виртуозностью не пользуется марксистской терминологией среди всех академиков, сурковников и церковников.

«Среднесрочное преобразование России». Я как-то забыла, что такое «среднесрочное» – но слово такое знакомое и тёплое, веет домашним от него, милым и тихим.

Валерий Ганичев, сопредседатель Всемирного русского народного собора и руководитель всех писателей в стране, заявил, что проект «Русская доктрина» носил в подзаголовке слова «Сергианский проект». Кирилл Фролов еле успел поймать его наизлёте этой лебедино-кумачовой песни – по-моему, он потом лично обошёл всех журналистов и предупредил: «Не «сергианский» – а «сергиевский», ловлю на слове» – как будто слово было наше. Вылетело – не воробей, я ответила: «Объясните это Ганичеву».

Елена Жосул кровожадно меня спросила, поблескивая яркими глазами: «Ну, ты пройдешься на сей счет в статье?» Но в статье, конечно, не пройдусь. Вообще писать об этом законченный текст будет наверное трудновато – вот Фефелов хмыкнул что-то насчет похмельной иронии, но им в газете «Завтра» доступна ирония всех видов и сортов, а мне только некоторые виды: так как, что называется, не употребляю.

«Это сверхкраткие тезисы», – заметил кто-то, завершая свою речь, которая была едва ли короче речи Достоевского на открытии памятника Пушкину, когда люди в толпе падали в обморок. К слову, было чрезвычайно жарко невзирая на вентиляцию нагнетательного типа – то есть несмотря на открытые окна.

Надо и мне сократиться.

Виталий Аверьянов: «Динамический консерватизм».

Александр Рудаков: «Комплекс неполноценности элит».

Демурин, приглашенный к выступлению как представитель «Справедливой России», начал речь с того, что он больше не является членом означенной партии.

Свежо, хоть и гривуазно по исполнению, прозвучало массивно-кокетливое слово Егора Холмогорова: «Документ устарел, но это хорошо, потому что значительный массив идей и смыслов был так или иначе воспринят и даже стал общим местом».

На это митрополит Кирилл неожиданно заявил, что если перевести слово «доктрина» с папуасского (он так и выразился, это папуасское слово-то, а вы думали) на русский, то будет «учение», а учение развиваться не может – на то оно и доктрина.

Ректор Литинститута Борис Тарасов сказал, что мало кто читал Питирима Сорокина, Тойнби и других, посвежее, кто предрек конец Западу, а если и читал, то ни хрена не обобщил и не осмыслил – в общем, сказал-то правильно, но это прозвучало как нежданный втык собравшимся интеллектуалам.

А что они интеллектуалы – это очевидно: во-первых, записано в итоговом постановлении, там так и сказано, что широк круг нынешних интеллектуалов. Непонятно, как интеллектуал может пользоваться таким словосочетанием, ну да это наверное неважно. Он всем может пользоваться, лишь бы хорошо лежало.

Некто Гваськов, кого я не знаю, раньше не слыхала, выступил бредово, но хорошо – он заявил, что речь не может идти о каком-то восстановлении или возрождении России – но о преображении. Он говорил стоя, в отличие от остальных, и употреблял сильные метафоры типа «захват будущего», и прямо сказал: «Если не предречь преображения, его и не будет». При этом, однако, он ссылался на пророков, которые предсказали в пятнадцатом году чаемое преображение, и вообще под конец уравнял «белое» и «русское». Некоторых из присутствующих от этой речи зримо колбасило, и другого слова не подберешь. Они хватались за носы, разворачивались к окружающим, хмыкали, поводили плечами, их передергивало и крутило. Капитан угрюмо нёс своё, и по реакции уже понятно, что не так он был, стало быть, и бессмыслен.

«Ангелы плачут, а бесы хохочут,” – как сказал кто-то, итожа событие, в коридоре, после вручения грамот и наград разработчикам от разработчиков – философам от крупнейшего нашего церковного деятеля. Дипломы вручались аж за «творческий вклад в модернизацию страны» – не за скромную там разработку и проч., а вот так, крутовастенько.

Такое впечатление, что консерваторы и о будущем не могут говорить иначе, как только в контексте реставрации. А лозунги вроде «вместо общества потребления – общество созидания» выглядят совершенно беспомощными или, неизвестно, что хуже, популистскими. Особенность русского консерватизма еще в том, что консервировать по существу совершенно нечего – однако консервация еще чуток, и будет происходить в промышленных масштабах.

Мастера словесных формулировок все они блистательные, только чаще творческий процесс происходит бессознательно. Чего стоит «второе пришествие президента».

Оговорюсь, что мне нравятся и Александр Рудаков, и Роман Багдасаров, предложивший в дальнейшем рассчитать молодежь на какие-то загадочные новые возрастные категории, и ко всем-то, собственно, названным и неназванным, питаю я самые нежные чувства. Но, однако же, «Протокол соборных слушаний» – это, братцы, будет почище «Протокола сионских мудрецов». Какие-то формы, что ли, все же придется искать другие, чтобы не так отдавали церкпартсобранием.

Преступно было бы погребать в недрах почтового ящика, под слоем спама, или терять среди комментариев, некоторые из реплик, которые доходят до моего слуха.

*

Глеб Бутузов пишет о нарочитом искажения слов в интернете образованными людьми.

«В этом отношении, думаю, вряд ли можно сказать лучше, чем сказал Эвола по поводу лексики современных «интеллектуалов» – задолго до появления Интернета: «… Вплоть до недавнего дня тенденция была прямо противоположной; многие мужчины и женщины из низших социальных слоёв стремились более или менее искусственно и неуклюже подражать манерам, речи и поведению высших классов. Сегодня происходит обратное; за мнимым отсутствием предрассудков скрывается обыкновенная глупость и вульгарность». Ю. Эвола, «Лук и булава», гл 9. (пер. В. Ванюшкиной)

Неуважение к языку, к словам (которые суть логос, магическая ткань заклинания) свидетельствует об отсутствии культуры в подлинном значении этого слова – не в качестве кургана из информации, насыпанного в чьей-то голове школьными и институтскими преподавателями, а в качестве дисциплины мышления и чувства трансцендентного.

«Критика», написанная таким языком, во-первых на самом деле раздражает, а во-вторых таким образом просто защищается от собственного убожества: будучи записанной по-человечески, она бы выглядела дешёвым пафосом, бездоказательной дидактикой. То же касается «шуток», «иронии» и всего остального, выраженного подобным образом

Язык изложения ВСЕГДА выдаёт глубину мысли. Не бывает великой мысли, выраженной походя, при помощи языка советского двоечника середины прошлого века. Так же, как не существует мира, в основе которого мог бы лежать подобный «логос».»

Вот что пишет автор прекрасной книги «Алхимия и традиция» Глеб Бутузов. За вычетом несчастного двоечника, я вполне могла бы согласиться с выводом этого блестящего в своей категоричности высказывания.

*

Андрей Фефелов рассказывает о футуристических картинах мира.

«Как-то на даче, расположенной в истринской пойме, сидя под звездами у гаснущего костерка, я беседовал с моим приятелем, выпускником Физтеха. Мы порядком взяли на грудь, и разговоры о политике и бабах, как это всегда бывает у русских, незаметно конвертировались в спор о смысле жизни человеческой. Зная заранее, что я имею дело с именно с физиком, я судорожно искал аргументы против его заявлений о случайности и бессмысленности происходящего на нашей планете Земля, которая де включена в процесс вселенской энтропии.

— Прогресс, патриотизм, правые, левые, блондинки, брюнетки — какая, блин, разница? Какое это имеет значение, ввиду бездны? Ну будет Россия доминировать в мире, ну станет русский язык всемирным. А что дальше-то? Накормим мы всех голодных негров, спасем молодых паршивцев от наркотиков, при помощи пушек заставим вспомнить западных кретинов, что такое любовь… И что? Только не надо мне рассказывать байки о России как плацдарме выхода человечества в космос, о том, как смоленский мужик пробил плеву земной атмосферы, и о космодроме Панфиловский в центре Сибири. Все это тупо, примитивно и, поверь мне как физику, совершеннейший бред. Перспектив у человечества никаких, это надо четко понимать. Плесень, она и есть плесень…

— Хочешь перспектив, обратись к компьютерам!

— Компьютеры, утюги, стиральные машины, телефоны и мясорубки не решат проблему будущего, — вяло отмахнулся от меня физик.

Но меня, как вы понимаете, было уже не остановить. Я рисовал ему величественную картину перехода человечества в виртуальное пространство, в неорганическое «вечное» состояние, связав каким-то образом Билла Гейтса с Вернадским. Когда мой собеседник вдруг стал вслушиваться и одобрительно хмыкать, я умолк, оцепенев от ужаса. Нарисованная мной картина была чудовищна… Речь шла о «мертвом бессмертии». И тогда я с не меньшим напором продолжил траурную повесть о «последнем пользователе», который слабеющими руками нажмет на клавиатуру и вытолкнет остатки своего «Я» в мир чистой информации, в пространство мировой компьютерной сети. Его радостно встретят виртуальные родственники и друзья, уже много лет существующие только на дисплее. Позади него останется природа, освободившаяся от бремени человечества. Кто знает, может быть, камни и текучие пески планеты есть «носители» и элементы обширной цивилизации, некогда преодолевшей «органический рубеж». О чем толкует нам песок шипящий как модем, протекая сквозь теплые пальцы наших рук?

Так говорил я, ибо уже читал газетные обзоры трудов западных футурологов, выстраивающих тенденцию развития человечества на путях информационных технологий. Все это является частью общемировой дискуссии выявляющей предпосылки философии так называемого эволюционного экзистенциализма.

Картина бешеного развития информационных технологий, анализ возможности эволюции нервной системы с последующим выходом на симбиотическую форму существования человека и конгломерата сознания интеллектов неорганической материи пугает и захватывает.

«… мы лишь начинаем сознавать беспомощность и бесцельность попыток продлить существование биологического носителя разума — бренного тела, вместо попыток ускорить процесс спасения самого интеллекта, который может жить вечно».

Подобные рассуждения могут подтолкнуть к значительным выводам. В этом действительно искрится некая цивилизационная тенденция, однако, на мой взгляд, нельзя слишком слишком серьезно относиться ко всему этому.

За ХХ век век человечество не раз ловилось на приманку несбыточных ожиданий. Да, социальные революции оказали огромное влияние на мир, но это влияние просто несопоставимо с теми величайшими ожиданиями, которые возлагали люди на внедрение в жизнь общественных наук. То же можно отнести и к технической революции, достижения которой действительно потрясают воображение. Однако вопреки предсказаниям «домашние роботы», что называется, не вышли из стадии пылесоса. О «выходе человечества» в дальний космос говорить не приходится. Полеты к дальним галактикам, освоение новых планет, похоже, навсегда останутся на вооружении фантастов. Очень возможно, что скоро бум, связанный с информационной революцией, несколько поутихнет.

История идет своим путем, оставляя возможность мечтателям чертить бесконечные функции от скачущей кривой вечно меняющейся жизни».

*

Еще одно своеобычное короткое эссе Андрея Фефелова.

«Нечто о запахах

Человек, в основном смотрит, реже щупает, иногда нюхает. Но, как правило, человек – смотрит. Глаза стареют, покрываются слоем пыли, плесневеют вместе с мозгом, линяют линзы старого бинокля. Сила запахов сохраняется дольше, чем память зрения. Вспоминаю случай: московский подъезд с характерными запахами. В одном флаконе запахи мочи, свежей масляной краски, подгнивших овощей, придавленных окурков и мумифицированных мышей. В центре города таких «открытых» подъездов сейчас не осталось. Нынче – кодовый замок, консьержка, фикусы в проемах – все чинно и чисто, без запахов. То ли дело советская моя молодость – очаровательное запустение в городском хозяйстве, незапертые дворы, дымящиеся помойки, трущобный аскетизм золотого века цельной, суровой, статной страны. И весна полная дрожи и счастья. В таком вот подъезде много-много лет назад я впервые прижал ее к себе, и тонкий импульс как неведомая искра, умчался в седые затоны ненасытного космоса. Но это ощущение, этот миг электричества – этот головокружительный озоновый поцелуй навеки вплавился в моею биологическую память вместе с экзотическим букетом запахов затоптанного, прокисшего подъезда. И вот, столетней пандой, страдая от психологической отдышки, я, путешествующий по провинции, попал в такой же ужасно ароматный подъезд. И почувствовал – только одно… Счастье. Налетело, закружило меня, озарило блеском из прошлого. И вот я один. Стою на грязных ступеньках и жадно внюхиваюсь в пустой, уже не принадлежащий мне мир. Машинально ищу в кармане потерянный ключ от чужого замка».

*

Делать мне нечего, как только собирать за окружающими гениями все те перлы, которые они разбрасывают, не заботясь об их дальнейшей судьбе. Но как же не собирать – ты не поднимешь, сами они никогда себя не утрудят, подобное и не приличествует этим аристократам: заботиться о собственных сочинениях.

С одной стороны, мое коллекционирование, осуществляемое без спросу, затея, как вы понимаете, довольно хлопотная – попробуй спроворь хоть одному достойную его оправу, – с другой, что же прикажете делать.

Глеб Бутузов вызывает восхищение.

Андрей Фефелов, с которым я давным-давно знакома лично – он ведь на самом деле один из самых интересных писателей, которые вот сейчас живут вместе с нами, действительный современник. И то, что он не издал ни единой книги, не только не опровергает это суждение, но и, бесспорно, убедительно подтверждает мою мысль, с чем, думаю, всякий согласится.

«Правила Марко-Поло» Вадима Месяца – вариация на бессмертную набоковскую Лолиту – подштукатуренную старушку, которая уже многие десятилетия подвергается клонированию. На сей раз Лолиту зовут Моник, причем именно так, с навязчивым курсивом в слове, который должен был бы означать ударения. Этот курсив – отдельное читательское страдание, глаз спотыкается на нем буквально в каждом абзаце. В чем причина, зачем это, для чего такие муки? Если это и впрямь ударение, разве недостаточно его – одного, в начале? Если это тайна, знак, секрет, символ – в чем, ради всего наилучего, его смысл?

Я не заостряюсь на частностях, как может показаться – нет, это и есть основной вопрос, который занимал меня на протяжении всей книги, и единственный, который может продолжать мучить спустя долгое время после прочтения.

Все остальное кристально ясно. В американизированном бодрящемся стиле – действие и происходит в Америке – описывается герой, его жена, беременная близнецами, его встречные-поперечные любовницы (они с женой практиковали свальный грех, модное увлечение многочисленных сезонов, уходящих в седую древность с заплесневелыми бакенбардами), а также малолетняя дочь партнеров по бизнесу. Для пикантности, негритянка.

С Владимиром Набоковым, изысканным стилизатором, холодным, как искусственный лед, в сравнении потеряет еще и не такой писатель, как Месяц.

Но есть и новшества.

Лолитою тут становится Гумберт – именно он раз за разом отвергает все притязания эмансипированной и преждевременно развившейся «негриллы». Проявляет он в этом стойкость решительно невероятную. Отчаявшись добиться успеха, она сообщает родным, что он ее изнасиловал. И младшая сестра, пережив детским сознанием трагедию, бесхитростно и по-американски акселеративно вешается в платяном шкафу.

По этому поводу раздается несколько ахов и охов главного героя и его жены.

В общем, всё. Есть еще линия, связанная с бизнесом. Кто-то там кого-то кидает.

Вот такой романчег.

Фрунзенская набережная, запаянная в повторяющиеся периоды сталинских громад. На другом берегу Москвы-реки (Господи, ведь это Москва-река или не Москва? Или не река?) громоздятся кроны деревьев – один зеленый пласт наворачивается на другой, и так они взбираются на спины друг другу, на крутые мохнатые плечи.

И безлюдье тротуара перед зданием администрации президента – между Ильинкой и Варваркой, вдоль сквера. Редкая офисная профурсетка или футуристка процокают копытцами.

И Чистые пруды с гроздьями готов, оседлавших парковые скамейки над малоподвижной гладью абсолютного пруда.

Университет в монолитном цельном впечатлении, которое портят лишь вывороченные двери на некоторых отдельно взятых этажах бедствующих факультетов.

Редакция газеты, которую сгребли в полторы комнаты и оснастили тремя компьютерами и цветной настольной лампой. На стенах какая-то безголовая новая живопись. Редакция другой газеты, с видом на зубчатые башни Кремля. Не комнаты и вообще не помещения, а просторный зал, разделенный даже не до глаз – низенькими – перегородками. В одной работают спина к спине, в другой – еще и лицом к лицу, то есть сидят в два ряда, вальтом (в детстве на полках поездов полагалось спать вальтом).

По рыжей траве, по окраине лета бежит пёс Валет, и тень пса Валета.

Так написала дальневосточный поэт, я вспомню, вспомню ее имя. Оно где-то дома, в какой-то книге, примерно знаю, надо только хорошенько поискать.

Тень чужого пса (давно, надо думать, мертвого) лежит отчего-то на моей клавиатуре.

Стихотворение-то было написано, наверное, лет двадцать назад, если не больше.

Я отчего-то очень люблю Москву. Вся Москва – река.

Господи, или не река?

Тогда море.

Сидит она в Богородске-Ногинске, в теньке, между центрами сотовой связи и шиномонтажом, поправляет платок.

Рядом с ней – клетчатая сумка, на чистой тряпице разложены яблоки. Что с красным бочком, что с желтым, а что – зелёные, матово сияют на солнце яблочки.

А больше ничего у нее нет.

– Почем яблоки? – спрашивают, проходя мимо, женщины в белом и розовом.

– А? – отзывается она. – Чего?

– Яблоки-то почем?

– Ах, яблочки… Яблочки такие, не найдете краше.

И она трет коричневыми от загара пальцами червоточинку крепкого яблочного бока. Тонкая кожица яблока тихонько поскрипывает.

Роман Игоря Ефимова «Неверная» – это чтиво о женщине, которая постоянно изменяла своим пристрастиям, была «не создана для верности» и ради исследования своего недуга писала письма известным литераторам, в которых замечала нечто такое, что оказывалось бы схожим с ее собственными душевными движениями. Очень скоро начинает быть понятным, что похожи на нее в своей неспособности хранить верность весьма многие, если не сказать – все ключевые литературные фигуры.

Параллельно развивается (действие происходит в Америке) детективная линия: отвергнутый любовник начинает преследовать жертву, действуя хитрыми методами «загонщика» – скорее запугивая женщину, чем шантажируя угрозами рассказать все мужу. Муж героини ей тоже изменяет, однако она не испытывает по этому поводу никаких особых отрицательных эмоций: в ее, вишь ты, натуре – скорее давать, чем брать, предлагать, а не обладать и т.п. Эта сюжетная линия, «из жизни», справедливости ради следует отметить, не представляет собой особенного интереса. Был лишь один пронзительный момент, когда судья на претенцию жертвы «запретите ему делать подлости», вдруг взрывается – все вы просите принять законы, которые вас оградят, а законы уже все приняты и соблюдаются порядочными людьми, называются – законы морали. Вы первая их нарушили, а теперь требуете прижать изворотливого «загонщика» к ногтю.

Однако основное все-таки в романе – письма этой неверной филологини то умершему сыну Блока, то Тютчеву, то Маяковскому. И, хотя они содержат ряд интересных наблюдений, они-то кажутся мне и главной неудачей. Прежде всего, пафос их намерено снижен автором благодаря тому, что они пишутся от лица вот такой героини. Она озабочена самооправданием и позволяет себе ненаучные, нефилологические обобщения, немотивированные догадки, выходящие за пределы приличия.

Это все не исследования, а копания в грязном белье – и тут само собой в душе вскипает известное, да, даже от бесконечных повторений ставшее банальным, а все-таки справедливое пушкинское: толпа говорит, «он мал, как мы, он мерзок, как мы» – да, подл и мерзок, но не как вы – иначе. Разрывом никак не зарастающим выглядят поэтому цитаты из писем Блока и тут же, рядом, и впрямь мелковатая душа героини, вывернутая наизнанку на следующей странице.

Ну, ладно, ну пусть уж наизнанку. Методология методологии рознь. Но ведь и изнаночность какая-то неполная. Как же было не почмокать, если на то пошло, тем, что Любовь Дмитриевна Менделеева была, по отзывам современников, весьма посредственной актрисой, что Блок «преображал» проституток, что между Л.Д. и Белым была плотская связь – тут ведь такой простор филологическому воображению. Зачем же автор нам пишет от лица дуры-филологини в преувеличенно-восторженном тоне, что Блока-де всегда покоряли актрисы, он не мог противиться театру.

Самое пронзительное в романе принадлежит не автору. Это цитаты из писем, дневников, воспоминаний. И их, на мой взгляд, лучше читать в других книгах. Ну, то есть в виде отдельных изданий.

(Думаю, Блок бы просто хлопнул автора на дуэли. И вряд ли бы кто написал, что закатилось солнце русско-американской прозы.)

Лев Данилкин, «Человек с яйцом». Рукопись. Название, конечно, отпад. Типа шибко кассовое.

Семейной саги из этого труда, в меру занудного, не получилось. Впрочем, она, может, и не задумывалась. Больше похоже на нечто вроде безразмерной диссертации в несуществующем университете – выполненной, конечно, на соответствующем уровне человеком, который владеет легким и необременительным литературным слогом.

Такие беллетризованные семейные-литературные летописи – клад для рода, но за пределами семьи будут вызывать интерес только в случае, если хотя бы одна фигура – автора или главного героя – сосредотачивает на себе общественное внимание. Возможно, кто-то не захочет со мной согласиться, но ни сам по себе Проханов, ни сам по себе Данилкин… Нет, они, конечно, интересны, и очень интересны. Но не на такое количество страниц.

Нельзя не отдать должного трудолюбию Данилкина, нельзя не отдать должного азартам Проханова, и написано-то это все вполне читабельно, но не в той мере страстно, в какой бывают статьи Данилкина в глянцевом журнале «Афиша» (или где там).

Удивил сам факт, что Данилкин любопытствует Прохановым таким стойким любопытством – на триста с лишним страниц убористого текста. Удивило и то, что Проханов Данилкину перстни семейные показывает. У кого другого это считалось бы, может, и искрометно, а для Данилкинской лихой клавиатуры слишком занудно, что необычно даже. Иногда лишь оживляется автор, когда дело касается прохановских женщин.

Видимо, все-таки нельзя писать книги о писателях, пока они (долгих им лет, конечно) еще живы.