Блог Василины Орловой

Какое-то суеверное чувство питаю я к нынешнему снегу. Не растаял бы. Уже, что ли, третий день пушистится. Вообще будто Новый год вот-вот. Так и ждешь запаха мандариновой кожуры. Установили первые ёлки. Ехала мимо Маяковской площади, ночью, и там, под покровом этой самой ночи, в которой я ехала, её, ёлку, и устанавливали. При помощи кранов.

Сегодня заметила, выйдя к согбенному Достоевскому перед библиотекой имени Ленина, что тоже загородили. И на фоне елки кто-то фотографировался.

А в маршрутке слыхала «Синий Зурбаган».

Ну, помните – «На часах два часа, день ненастный ненастного века, я люблю это время, безнадежно люблю»… И всё такое.

Светофор. Властители дум. Властителедумцы.

Инсталляция из буквов. Пространство ярмарки интеллектуальной литературы организовано наподобие сумбурного дурдома. Как, если верить тому журналу, который мне впарили на одном из стендов, организовано и пространство литературы собственно. Им, конечно, виднее.

Впрочем, без героя нашего времени и тут не обошлось.

Писатель с мамой. Наталья Ключарёва

Предпоследний раз пробую убедить вас, неслухов, прочитать-таки ее роман «Россия: общий вагон»: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2006/1/kl2.html Остальные-то уж его прочитали.

«Древлехранилище Паблишерз»

Главред «Волшебной горы» Артур Медведев снабдил меня последним номером журнала «Контекст».

Разломив журнал, как пирог, посерёдке, наткнулась, само собою, на стихи Романа Ромова.

В метро открыв страницу отзывов, поделенную на две части «Как нас хвалят» и «Как нас ругают», понадеялась было, что текст первой части дословно повторит текст второй. Но нет, конечно. Не настолько это всё оказалось концеп… контест… стуально. Я всегда с трудом выговаривала это слово, длинное, как потерявшая чувство меры гусеница.

Галина Юзефович

Леонид Юзефович

Был один момент, но это, конечно, мне показалось, я знаю и сама. Как при звуке моего имени (окликнули) один до того мирно стоявший и беседовавший с приятными людьми маститый критик, седоволосый, в летах, испарился, как черт от ладана. А ведь если б дошло до знакомства, то я бы и виду не показала, что этот критик – надутый, напыщенный и злой идиот, каким он в действительности является. Нет, напротив, я была бы совершенно вежлива и даже сейчас не писала бы ничего подобного.

Но мне, естественно, показалось. Я и сама знаю. Просто как раз в этот момент он уже собирался уходить.

Вообще же по этому сложносочиненному и материализованному в конкретные бумажные и картонные воплощения заблужению современной цивилизации я слонялась с Сашей. Саша отрекомендовался богословом-шизофреником, а в свободное от работы время он лирический женофоб, нежно мечтающий купить револьвер.

Волшебный снежок. Серебрится в свете автомобильных фар. Машины моментально выстроились в нескончаемые пробки. Безлюдные улицы. Здание администрации президента, темное, таинственное, хорошо прорисованное. Как декорация в драматической постановке крупного театра. Почти столь же реалистичное.

Игорь Малышев, писатель, у меня в гостях

Фотография мобильным телефоном.

Мне-то что. Я ж писатель. Мне всякое лыко в строку.

Я народный элемент,

У меня есть документ,

Я ваще могу отседа

Улететь в любой момент.

Писатель – это в нашей культуре ни о чем, вообще-то, не говорит. Это не общий класс явлений, а общий класс Вообще Всех. Одни писатели – священники и вожди, другие – блаженненькие и дурачки, третьи – чиновники и дипломаты, военные и врачи, интернетчики и прибаутчики. Всякие писатели есть у нас. И с избытком.

А я вот – подумалось намедни – всё же к типу «народный элемент» вот отношусь.

Нет ни у кого надо мной никакой власти в этой стране.

А уж за ее пределами – тем более.

Так и прошел он, серенький, слегка сутуленький, в двубортном костюме, прошаркал по коридору, такому длинному, что он, конечно, похож уже был на вертикаль и даже, может, на централизацию, хотя как выглядит централизация, никто не знает.

Иные изображают ее гидрой гидроцефальною, другие советуют хорошенько подумать, прежде чем завести централизацию у себя, в домашних условиях. Напоминают, что ее нужно хорошо кормить, в случаях отказа – при помощи шпателя, и кормом свежим, специально пророщенным из змеиных яиц.

Так и прошел, так и прошел, и мелькнул, скрылся, не поймешь, то ли за какой дверью, то ли уже так растворился, сам по себе, от бесконечной глубины коридора.

Сергей Угольников ощасливил в «Дне литературы» рецензией на «Пустыню». Читал, не читал, думал о чем-нибудь, не думал, хрен поймешь. Одно ясно – это вариант ругательный. А мне на пробу и выбор присылался еще один вариант, положительный. Отличить один от другого (я, естественно, никакого выбора не делала) можно было только по ”+” и “-” в названии файла.

Ругает ругательски, попрекает Фрейдом, Дерридою, Эллочкой Людоедочкой, Гуччей и Версачей и до кучи всеми остальными, кого вспомнил. Числом пять-шесть.

«Тени и призраки бродят по расцвеченным супермаркетам, ища успокоения в шоппинге. Им сказала, что так надо, очередная проповедница во всём таком блестященьком, они и выполняют программу без обработки информации. Поиск единства с тенями не вдохновляет тех, кто ещё отбрасывает тень, и даже обаяние подростковой эстетики вампиризма – не трогает тех, кто помнит, что когда-то по телевизору не показывали фильмов про упырей и рекламы».

И чего хотел сказать, не поняла. Да наверное и сам не очень вник.

Дорога постепенно разворачивала пейзаж, так хорошо знакомый. Но меня уже легко трясло — внутреннее, горячее ожидание дорогого, неприветного города, перебивавшее дрожь автобуса, чей подпрыгивающий ход пролегал по трассе, некогда вымощенной бетонными плитами, позднее залитыми асфальтом: пазы между ними все еще были достаточно ощутимы, казалось даже, что едешь на поезде под бесконечный перестук.

Сквозь большие и маленькие деревни — нет-нет да встретишь покосившийся опустевший дом, то выжженный молнией, то ветшающий так, сам по себе, — сквозь кладбища, раскинувшиеся по обе стороны, сквозь пашни, на которых разбросаны пятна бродящих и лежащих коров, сквозь угодья: поля, засеянные пшеницей, рожью, капустой — я ехала в Москву.

До поезда оставались сутки, их провела у любимой родственницы. Вечный путь прогулочных миграций: до Андреевского спуска с Лукьяновки, затем с Майдана Незалежности к памятнику Дружбе народов, и оттуда вниз, к подолу. Синяя громада Софийского собора жарко горит на солнце, пахнет кофе и почему-то тмином. Лимонад липкий и теплый. На майдане бойцы в украинских богато вышитых рубахах разбили палатки под лозунгами: «Территория помаранчових надий». На ветру трепещет транспортант: «Ющенко — разочарування нации. Юля, мы с тобой!»

В переходе надписи, выведенные красной краской, баллончиком с пульверизатором: «Смерть москалям!», «Украина для украинцев!». Я сфотографировала их, и Лариса, нахмурясь, сказала:

— Ну, нащо ты це?..

— А что такое — написано же…

— И ты, значить, тоже — из них? — она даже остановилась, уставила крепкие руки в полные бока. — Из таких, да?

— О чем ты?

— Воны разжигают межнациональную рознь, и ты туда же? Повисышь потом фотографии в свой интернет, а ты подумала, сколько людей их побачат и потим яки зроблять выводы?..

*

Мне нравится у нее дома. Всегда очень чисто.

— По-старушечьи, — говорит она.

Глупости. И она не одинока, замужем. В деревне есть сестра, племянники — у всех, кто связан с Украиной так или иначе, пожалуй, родни навалом. Детей только нет.

— Гуляла, дура глупая, с одним, альпинист, геолог! А был женат… Так молодость и прогуляла свою, тили-тирлю-лю.

За откидной крышкой столика прячутся: пластмассовая шкатулка, десяток альбомов с цветными фотографиями, несколько прихотливых стеклянных флаконов с ароматной водой — «Париж», «Красный Октябрь», почему-то «Антония», — кусок мыла в виде обезьянки, с названием «Диво». Мельхиоровые ложки в коробке, обтянутой дерматином, открытки с розами, белый кошелек с прихотливой защелкой, бумаги, пара коробок из-под конфет.

Шкаф с книгами теснится в самый угол комнаты обширным комодом с посудой. Фарфоровые чашки, золотые ободки, соседствуют со стеклянными — в красный горох. Пара сервизов. Хрустальные вазы эпохи ширпотреба, их уже почти не осталось в домах. Разве что там, где пристальным взглядом обращены в прошлое.

— А мой-то сервиз — не разбила?..

Не сразу понимаю, о чем она. А! Дарила и мне сервиз — как-то раз. Голубой, на золоте. Наивный шик, богатая бедная роскошь.

— Я люблю твой сервиз. Редко ставлю…

Только однажды пользовалась, кажется, соусницей. На один день рожденья, самый грустный.

Здесь то же, что и раньше — и евроремонт.

— Кухню доделаю, и уже все. Никогда.

— Посмотрю я, как никогда…

— Я тебе говорю, никогда. До смерти уже. У меня мама умирала, говорила, вот, ремонт сделаем, хоть в чистой хате помереть… Обои клеили.

— В цветок.

— Откуда знаешь?..

Наблюдая, как я накручиваю чайный пакетик на ложку, выжимая заварку в кружку, ту самую, в красный горох, она вздыхает:

— Вот николы не змогла научиться так! А показывали, и всё. Не умею, хоть ты шо.

— Ну, большое дело.

— Не научилась…

Так вышло, что я уже писала и о книге Улицкой: http://vassilina.cih.ru/blog/2007/08/08/perevodchik_vsex_vremen_i_narodov/

И о книге Рубиной: http://vassilina.cih.ru/blog/2007/08/14/vnutrennie_emigranty/

А о Варламове нет. Что о нем писать-то? Его читать надо.

Роман из серии «ЖЗЛ» – это действительно отдельный жанр, может быть, совсем особенный и характерный только для нашей культуры. Жанр биографический, но отличается от других биографий, «биографий вообще». Как-нибудь можно было бы его отдельно рассмотреть. Наверное бы понадобилось специальное исследование.

Думается, что книга Алексея Варламова «Алексей Толстой» – она действительно надолго переживет весьма многое, что мне пришлось прочитать в последнее время. Во-первых, биографии, документальная проза, мемуаристика, дневники и другое «нехудожественное» чтение и так намного интересней нынешнего «художественного». Во-вторых, это, наконец, попросту добротная книга, а этим мы не балованы.

Исследование Варламова серьезное: деликатное, однако и достаточно настойчивое; взвешенное, спокойное, написано увлекательно, читается, как роман. Авторская мысль не довлеет, однако авторская позиция ясна, и она весьма сбалансирована.

Сам Толстой очень зрим в этом повествовании.

Книга, по-моему, очень хороша. Но она конечно не сенсация. То есть – не была сенсацией до недавнего объявления победителей «Большой Книги».