Блог Василины Орловой

Бабуля включает ежевечерне какую-то невыносимую цыганщину - с надоевшим музыкальным рефреном и непостижимыми театральными паузами. Что ни реплика - образец абсолютной, баснословной, хрестоматийной бездарности: сериал “Ксантиппа”. Возмутительно всё же, что этим комби-кормом на старости лет питают наших доверчивых (и безмозглых) бабушек.

~
Дочитываю “Вторую книгу” Надежды Мандельштам - восхитительно пристрастные мемуары. Есть, есть резон, чтобы пережить всех, дождаться всехних воспоминаний и всем сестрам раздать по серьгам. Гораздо опасней молодой может быть умная старуха, цепко держащая ручку в скрюченной ревматизмом лапке.

Когда-то “Независька” спрашивала: вы за белых или за красных? Я и тогда была за красных, и сейчас за красных. Но отчего? Сама не вполне понимаю. Разве не известны мне мартирологи, разве не читала я списков претензий, разве не знаю о крови гражданской войны и революции (хорошо, достаточно дневников барона Будберга, чтобы и белое движение не рядить в снежные ризы), о преступлениях сталинского режима? Разве не логичнее мне было бы отождествляться с теми образованными “чистыми”, которые неизменно оказывались в российских заварухах жертвами, а если выживали - обличителями, нежели с теми, кто безропортно переносил всё, даже не отдавая себе отчета, что страдания несправедливы (безропотность не достоинство), и уж тем более с теми, в чьих руках на протяжении семидесяти лет оказывалась власть (непривлекательными хотя бы уже поэтому: ведь власть, несомненно, отвратительна в абсолютном большинстве своих проявлений).

Пожалуй, ответ где-то в той же плоскости, что и простое понимание: моя бабушка все же Валентина Васильевна, а не Надежда Яковлевна. Уж какая есть - с любовью к сериалам, а не к филологическим стихам. Хоть сама я к преклонным летам, вероятно (если доживу), подпаду скорее под вторую категорию старух. Таких - небезобидных. От чьей сварливости напоследок достанется не столько внукам, сколько современникам - тоже стоящим одной ногой в могилах и с дрожащими головами. А что - было бы весело.

(Кстати, у Н.Я. и не было внуков, поскольку не было детей. Несколько раз на протяжении книги возвращается к тому, что она и он, по счастью, поняли, насколько хищное время ожидало бы их.)

*
На мудрую старость я не очень рассчитываю. Такова старость другой моей бабки, дударкивской, Софьи Тимофеевны. Всех простившей, родившей пятерых, ежедневно читающей огромное молитвенное правило - кафизму, главу из Евангелия, на сон грядущим и еще что-то. Такой можно только благоговейно завидовать.

…К слову, она, по-моему, тоже смотрит “Ксантиппу”.

Продолжаю набирать бабушкину тетрадку.

Прадед погиб в Сталинградской битве в 43 году. Настрогал девок (пять дочерей) - и на войну. Он был председателем колхоза и отклонил бронь, позволявшую работать в тылу, в августе 41 года ушел добровольцем.

Поскольку в колхозе больше никто из семьи (жена, малолетние дочери, старуха-мать) не мог работать, в 43 году урезали землю.

Весной со двора увели стельную телку, прабабка заявляла в милицию - “Только сняли налог с этой телки”.

Пришло извещение, что пропал без вести. Семье перестали выдавать пайку хлеба (булку с небольшим привеском). Прабабка делала запрос - во второй раз пришло сообщение, что погиб в Сталинградской битве. Паек восстановили.

~
Старшая дочь из пятерых военных детей, а моя бабка, Валентина Васильевна, как давно было известно, хранила для меня на сберкнижке деньги. “Целевой вклад на детей”, 10% годовых до момента совершеннолетия. Совершеннолетие давно наступило, всё миновалось.

Вчера ругательски ругала Горбачева - нечаянно раскопала свои сберкнижки и ходила в Сбербанк выручать капиталы. Чтобы их, значит, пересчитали и выслали из Сибирской тайги в нашу изобильную столицу. Из любопытства и я проглядела бабкины закрома - скоплено на ту пору больше ежемесячной пенсии.

У кого не сгорели советские деньги на книжках? Но поразительны даты бабушкиных вкладов: 90, 91 и 94 годы.

Символы верности

MOPOTO.orlova

Бабушка: “Что стихия, унялась?”
Вышла на балкон.
Сквозь приоткрытое окно слышу, разговаривает с котом. О том, что нужно работать. Работать и работать.

Вечером вдруг вспоминаю об этом. Рассказываю:
- Сегодня бабушка минут двадцать разговаривала с котом на балконе.
- О чем?
- О том, что нужно работать.
- А он?
Пытаюсь оправдать себя, что при наличной внучке бабушка вынуждена беседовать с Мурзиком:
- Я-то это уже слышала. Ей, наверно, хотелось поделиться с тем, кто еще не слышал.
- Или тоже слышал, но забыл.

Очень хочется присобачить вывод. “Вот оно, одиночество пожилых людей: когда на планете и души-то не остается, чтобы перемолвиться словом”. Или: “Другие люди кажутся недостойны того, чтобы с ними разговаривать, а может, просто слишком заняты”.

Вывод, однако, нужно задушить сразу, понятно.

«А чего аквариум в коридоре стоит – не украдут его? На дачу увезти. Раньше какие рыбки были у вас бравые. А теперь не хочете природой любоваться. Обленились на нет».

«Так через него и не общалась ни с кем – с дураком разве сходишь? Три раза были, правда, с ним в ресторане. А первый раз так так. Приходит – я в ресторан пойду. Я: «Мое какое дело – иди пожалуйста». Чепурится, рубашку белую надевает, галстук блестящий, ушел. Когда слышу чуть погодя в одиннадцатом часу шкребется – ключ в замке поворачивается. Я ж молчу. «Больше без тебя никуда не пойду, ты все равно лучше всех». Видно, женщины – которые… В ресторане-то, такие, что товароведы, да завскладами – такие женщины обмятые, они по всю жизнь в торговле работают – накрутили ему там. Он ухаживать любил, видно и ходил там вокруг них, а они ему накрутили.
А немало мы с ним прожили – восемнадцать лет, и все надеешься на лучшее, надеешься, что вот-вот всё наладится, а ничего не налаживается. Только унижения, да ревность, а сам шарахался по всем углам за бабьими хвостами, кажется, и не корми его».

«Я у свекровки через пузо всё носила на последних сроках – и корм поросятам, и воду. Даже старенькая бабка – она на печи всё лежала, сама уже ничего не делала – говорит, что вы думаете, надсадите девку. Свекровка на две недели уехала, а прогостила целый месяц. А я по хозяйству. Когда муж уже стал меня обратно заказывать. А свекровка еще с таким гонором: ничо, я четверых дома родила, и с этой бы ничего не было».

«А ты репейное масло издержала?»

«Как говорится, красивы не были, но молоды-то были».

«Вижу из окна, что к папиной машине пристроилась серая «Волга» и сливает бензин. Курю, спуститься не успеваю. Ну покатались тут, в районе – серых «Волг» мало сейчас, сама понимаешь. Одну нашли. Колеса ей прокололи. После этого жестко сливать начали. Сольют и крышечку выкинут. Жестко».

«Рамсы кидают, стоят малолетки. Ты кого знаешь, ты с этого района или не с этого? Посмеялся и пошел от них. Даже объяснять ничего не хотелось».

«Хорошо, что ты меня любишь – иначе бы ты меня терпеть не могла».

«Врача не могу дождаться. Хуже нет, чем ждать и догонять».

В 2004 году, когда бабушка Валентина Васильевна жила еще в Ангарске, она по моим просьбам написала свои воспоминания. Повесть называется “Линия жизни” и уложилась в тетрадочку в 48 листов довольно убористым, впрочем, почерком. Вот я не торопясь начала перестукивать мемуар в компьютерный файл, уж не знаю, для какой надобности - наверно чтобы просто подольше подумать и посидеть над ее рассказом. Бабушка описывает дом, в котором жила семья, когда еще были живы ее дед и бабка в некоем предместье Усть-Уды Петухово, игры детей: “убегали в степь за нашей постройкой были окопы гражданской войны видимо были воинские бои с Колчаковым войском”.

Ветка родни по линии бабушкиного отца известна до прадеда бабушки и заканчивается не то татарином, не то воспитывавшимся в татарской семье Иваном, о котором больше ничего, как она пишет, “не знамо”. Линия бабушкиной матери упирается в Степана Степановича Кучеренко и могилы предков, которые старушка видела девочкой с надписями “рабы Божии такие-то”, а какие - опять неизвестно. Могил тех больше нет, Янды затоплены, лежат, лежат каменные плиты в Ангаре под донным илом. Могли ли сохраниться приходские книги? И где искать их?

Бабушка возвращалась из поликлиники. Поскользнулась, упала на обочине. Чуть не под машину. Машина встала. За ней встал джип. И засигналил.

Брат сказал: “Твиксоед“.

На асфальт падают капли с козырька, и асфальт сам по себе блестит - в нем такие гранулы, острые серые вкрапления, поблескивают, солнце сегодня. Вышла, аккуратно переставляя ноги, на крыльцо, и побрела по излюбленному маршруту прогулок, которые совершаются, когда бывают такие дни. На детскую площадку, там комбинезоны качаются на качелях, и им не надоедает, а то еще может такой вертеться на железной вертушке, а ногами загребать рассыпчатый весенний снег, и тоже подолгу и однообразно, и всё покрашено в цвета красивые, яркие: красный. Синий. Желтый. Зеленый.

Села на скамеечку с книжечкой, мягкая, маленькая - маленькую-то можно почитать. Не скажу какая. Ну ладно, скажу, “Котлован” Платонова, первые тридцать три страницы думала, гений, потом стала раздражаться, решила, усидчивый, потом передумала, а теперь не дочитала еще.

Три пустые скамейки в ряд, но надо старушке ко мне подгрести - “Не помешаю?” - “Да пожалуйста”.

- А вы давно живете в этом районе?

- Порядком.

- А я вот два года переехала. Сын в этом доме живет, внук - тут, а я с Ленинградского шоссе, у нас там другое было всё. Вроде поближе к ним. А тут и дома страшные, и люди другие. Не разговаривают.

- Спальный район, вот и не разговаривают. Может, не о чем.

- А у меня подруги все там, и всё там, я там шестьдесят лет прожила. А муж тут пожил два месяца, да и умер. Похоронила я его. И вот мне здесь плохо.

- А чем вы заполняете свои дни?

- Чем я заполняю? Да ничем, верите - совершенно ничем, там я все могла делать, и дом мыть, и стирать, и как-то мне находилось дело. А теперь… И зрение не то, шить не могу.

Зубы у нее светились в грустном рту искусственные, белые, и еще металлические - вот из железа их делали, из сплава? Теперь наверно пластиковые ставят. Моя бабушка, которую мы несколько лет назад перевезли из Ангарска, тоже так и не вросла в место. Ни лавочек тут, ни погулять негде - что, что делать? А на беспомощное предложение подружиться с кем-нибудь из нашего дома, найти себе подружку, гордый ответ: “У меня в Сибири есть подруги на всю жизнь!”

“На баржах работали - потом, правда, на покатах - бревна подкатывали. А на баржах мужчины. И вот не могла запах тушенки переносить, беременная. Я как открою дверь в столовую - так оттуда этот дух, меня аж выворачивает. Так возьму подушечек - карамели - грамм сто или двести в карман, сосала ходила, голодная”.

«Ну пять лет прошло, и северные мне утвердили полностью, стало полегче. Поедем, говорит – северные платят, да и районный коэффициент. Ну я неплохо пожила, на курорт два раза ездила: в Геленджик в 72, а в 87 в Сочи, дали мне путевку от работы. Его жена посадила в Черемховский район на химию. Химия? Ну это принудработы или как сказать. Вроде только не на зону сел, а на работу. На три года. Скандал у них получился или че ли, так и не знаю. Вот, поехала с ним. Он диспетчером… ой, нет, экспедитором. Поживем, говорит, сперва у стариков. Пое-хала. А что поехала? Спроси меня. И десять лет прожили, заболел он, черт его побрал. Мы на Электрика жили, сменяли на центр, зажило и опять давай – то пьяный, то выпивший. А потом вроде все говорит, что я в женском коллективе работаю, да среди женщин – я говорю, ну и живи с ними. Полгода он мне нервы мотал, не отпускал. Пошла написала заявление в милицию, что так и так. Следователь ему – отпускай, женщина мучится, а ты ее удерживаешь, отпускай, а то запихаю, вы что, закона не знаете? Запихаю не меньше чем на три года по семейным обстоятельствам. Ну, он слово дал, и уже разъехались».

«Была бы такая жизнь, чтобы жить и не шевелиться. А то это Братское море, ГЭС, перебуторило всех людей, и пошло, и пошло. Как вспомню, сколько пережито, сколько перемотано, так хоть и не вспоминай. И письма что-то не стала писать. А волей-неволей уезжаешь из Аносово – не выучился бы он там, школа, десять классов и все. Да помотал мне нервов, училище ладно. Я бога молила, чтоб экзамены не сдал, а он сдал. В 17 лет поехать на чужую сторону. Мать не проведешь, я все знаю. Ладно, живой и ладно. Дорогу себе пробил и слава Бог. Хоть не скрутился и не это, не соскоблился. Мальчишка вон – Меркурьев – училище летное закончил, приехал домой, и – спился. Так прямо в Аносове. Потом, половинский парень – Санька, как его фамилия? А ну ты не знаешь. Тоже армию отслужил, пришел домой в Половине, заводская вода шла отходная, канал шел, горячая, они начали купаться, он нырнул и сварился».

*
- Медведев прямо, - глядя на себя в зеркало, поправляя галстук.

“В шоу-рум поставили Козлова - раскручивают бренд. Реклама по телику идет: режиссер снимает фильм, ему все - “вам никто не может угодить”, а он - “ошибаешься, Денис Козлов может из Атлант-М”. Спрашиваю на работе, почему Козлов? Запоминающаяся фамилия! И я составлял список - таблицу, отчет по менеджерам для гендиректора. Там фамилии не нужны, я думаю, пронумерую. И пронумеровал: Козлов-1, Козлов-2, Козлов-3″.

“Ну, слава Богу, теперь на зиму я обулася. Там уже весной может купить туфли. Если заживуся”.