К сожалению, пригодился противопролежневый матрас, который мы купили за 2 дня до смерти бабы Вали и не успели ей постелить.

Папа встречался с одноклассниками - выпускниками своего училища. Говорят, на здании (его сейчас занимает Киево-Могилянская академия) одно время, в президентство Ющенко, висела табличка “Такого-то числа здание покинул последний наймит большевиков”. Потом ее убрали.

У Наташи Донич двухмесячная дочка.

Очень большая трещина в веранде. Ее уже срочно нужно перестраивать.

На Украине был патриарх Кирилл с визитом. Газеты очень недовольны этим визитом. Патриарх заявляет, что украинцы и россияне - один народ. “Який же мы один народ?!” Все отмечают богатый кортеж патриарха.

Стояла ужасная жара. В новостях все время передавали, что весь этот самум дует из России, с Поволжья.

Возле Киево-Печерской лавры поставили огромный мемориал в память о голодоморе и разбили небольшой музейчик.

В Киево-Печерской лавре всё очень ярко. Как и католичество в Испании, так и православие на Украине - они особенные, цветнее, страстнее, ярче, чем в каких-нибудь северных краях. Богомолицы в черных платках и с клюками казались сошедшими с иллюстраций к сказке о семи богатырях. Мы зашли в ближние “печеры”, но проснувшийся Сева возгласил мирно покоящимся мощам такое громкое: “Радуйся!”, что пришлось очень прибавить шага.

У нас есть отличный сосед, Люда зовет его Брудер, так как он и в самом деле ей сколькитоюродный брат. Этот сосед говорит в основном пословицами, превращая в них буквально каждое свое высказывание, как и каждый разговор - в готовую страничку народной мудрости. “Я Коэльо читав - не змог в нем инструкцию к соби знайти”. “Захожу к своим курам - боюся их, смотрят на тебе наче птеродактили”. И иное, бесчисленное.

*
- Мыкола.
- Гоу.
- Мы кукурузу нынче не садилы.
- Знаю.
- Дак гости приихалы - схотилы кукурузы - мы до тебе пишлы колы тебе не було, да трохи ж набрали.
- Ну ладно.
- Дак я хочу тебе спитать, шо мы ище прийдем, можно?
- Шо з вами робыть - приходьте.
- От спасибо! Але ж мы краще прийдем, колы тебе в дома знов не буде.

- ну, нету бланков. а вы что же, по москве хотите отправлять? смешно даже!

потребовала их поникшую тетрадку жалоб и энергическим почерком вковыряла туда все, что думаю о текущей российской действительности, с ее советами, куда, что и каким образом мне отправлять… вышла с раздувающимися ноздрями, из которых валил едкий дым…

куда смотрит правительство, куда смотрит великий пж.

истинная падмасампхава извиняет измордованных теток в окошечках еще до начала их публичных выступлений, но я уж и подзабыла, как вести обыкновенную московскую жизнь. отвыкла как-то

Ряд, в который опустили забитый двумя гвоздями наш гроб, открывался могилой молодого человека в бабочке - Глеб сказал, музыкант, мол редко кто другой носит бабочки, а я так думаю, то просто была свадебная фотография. Несколько могил в ряд уже были раскопаны, и одна прямо перед нашей уже имела свеженасыпанный холм, и свечка в зеленой банке еще продолжала гореть.

Все совершилось очень быстро, от отпевания в крошечном зале Балашихинского морга при одной из больниц, пол там был усеян почерневшими капельками воска, а на стенах висели три иконы, - до быстрых взмахов лопатами. Когда я целовала бабушкин лоб, он был очень холодный. На улице стояла страшная жара, и температура тела наверняка очень быстро сравнялась с температурой окружающей среды. В гробу бабушка была на себя не очень похожа. Морщины разгладились, как-то опал нос, оставался только остов носа, и все ее тело, иссушенное предшествующим четырехмесячным постом (так как она после инсульта практически ничего и не ела), как будто раньше принадлежало совсем другому человеку. Не тому, которого я знала.

Севонька был безмятежно весел, играл травинками, тянулся к огоньку свечки, лопотал что-то на своем языке. Бабушка успела спеть ему “тюрлю-тюрли” и поносить на руках по комнате. Он еще так мал, а уже успел ее пережить. Когда мы шли к моргу, на лицо ему сел огромный черный овод, я попробовала его сдуть, но он держался крепко, я даже как-то крикнула и рукой согнала его, Сева испугался и заплакал, но быстро успокоился.

Мы бестолково потоптались у засыпанной могилы, не зная, что делать дальше. Мама поторопила всех сесть обратно в автобус. Были бабушкины сестры - Полина и Тамара. Полина приехала к дочери, живущей в Подмосковье, и неделю прожила у отца на даче, Тамара прибыла со своей дочкой, когда папа известил их, что бабушка плохая. Она скончалась тем же вечером, когда они сели на поезд, и о смерти они узнали на вокзале от Вовы, который их встречал. Они были не в черной одежде - вряд ли это имеет значение, просто я хотела записать, что ни Тамара, ни Анжела, видимо, так не видели подобного исхода, может быть не хотели видеть, что не захватили с собой никакого траура. У Распутина там Люся (Люся, кажется?) шьет черное платье в преддверии материнской смерти, почему-то это кажется имеющим какое-то отношение к нетрауру тетки Тамары и Анжелы.

В комнате, где скончалась бабушка, кровать застелена покрывалом без матраса - по сибирскому поверью, нужно постельные принадлежности умершего куда-то деть, уничтожить, выбросить, - на столе, где стояли склянки лекарств, бутылки с водой и соками, открытый  йогурт, ложечка, - пусто, стоит негорящая свечка, лежит гвоздика, и стоит бабушкина фотография в молодости, точнее, ретушь старой фотографии, выполненная в современной мастерской довольно уважительно по отношению к предполагаемым цветам. Бабушка с двумя уложенными вокруг головы косами в темном платье, чулках и туфлях стоит на фоне синей натянутой материи. Материя скорее всего все-таки была не синей. Вероятно даже, что это просто простынь, но почему-то она довольно темная, иначе ее не покрасил бы в синий никакой ретушер. По воспоминаниям отца, впрочем не верифицированным (оригинала фото я не помню, возможно, он где-то есть), ей здесь 18 и на платье был комсомольский значок, теперь его нет. Своего рода редактура. По другим сведениям, бабушке здесь 21 год, и значка нет и в оригинале.

Дома есть фотоальбомы, полные чьих-то неведомых лиц, в основном это бабушкины подруги, о родственниках я кое-что записывала, когда бывала в Сибири.

Я не знала о ситуациях на московских кладбищах. Рассказывают, на некоторых гробы опускают вертикально, и приводят в горизонтальное положение уже под землей, - мало места. Так или иначе, место очень дорого стоит. Наверное, оно не для таких, как моя бабушка. Из расходов на похороны, как выяснилось, государство компенсирует 15 тысяч рублей, вероятно, на эти деньги самое разумное хоронить человека 77 лет, который всю жизнь работал на тяжелейших работах.

Перед смертью человека всегда как-то останавливаешься. В общем и целом, сейчас у меня нет никакого открытия, кроме того, что я не хотела бы здесь умереть. Я была бы не против умереть в Дударкове, - разумеется, не в ближайшее время. Может быть, есть другие подходящие для смерти места, но это явно не здесь.

Стала искать на компьютере ее фотографии, оказалось, что последняя сделана почти год назад, 1 июля 2009 года.
Вот она. В ворохе Севонькиных улыбающихся личек не сразу я ее обнаружила. Бабушка не очень-то любила фотографироваться последние годы. Ну а в болезни мы не хотели ее снимать.

И тут эта балка втемяшилась, как какой-то траурный уголок.

Почему-то из всего мне сегодня особенно болезненно вспоминается одно мелкое, отвратительное происшествие. Как бабушка зимой упала на дорогу, а джип встал и сигналил. И народ, который выстроился за ним, тоже сигналил. Кто-то не видел, что старуха упала, но этот-то видел. Вот, мне интересно, на что он надеется? В принципе, в жизни? Мне кажется, лучшая надежда этого человека, - быть пристреленным в относительной молодости.

Возможно, завтра я уже смогу думать об этом случае как-нибудь по-иному, и бабушка наверное всех простила за последние четыре месяца. Но я, от себя, пока что нет, не прощаю.

Кант считал первым предметом практической философии природу морали. Он уделил этому вопросу немало страниц. Он поднял человека на внутреннюю высоту, которая демонстрирует его как самодостаточное, самоценное существо, являющееся всегда целью, и никогда – средством. В этом смысле он предпослал целые системы координат, в которых впоследствии развивались экзистенциалисты.

Человек может поступать морально и неморально, но должен поступать в соответствии с безусловным требованием моральности. Это требование моральности, категорический императив, как мы знаем, формулируется Кантом несколько раз несколько по-разному, уточняясь и конкретизируясь, но остается сам по себе безусловным. Однако это требование моральности имеет как бы внешний характер по отношению к свободной человеческой воле, и здесь-то коренится проблема свободы. Теоретически возможно было бы сконструировать мир, в котором существо, видя, как морально оно может поступить в той или иной ситуации, поступало бы морально по собственной склонности и безоглядно. Наш мир не таков, «святая воля», диктующая человеку моральный поступок вне зависимости от его выгод или опасностей, ему угрожающих, не вложена в человека как некая безусловность. Человек понимает, что его моральное поведение – вовсе не залог счастья. Иногда его моральное поведение входит в конфликт с возможностью достижения счастья. Он совершает моральный поступок, зная, что от этого ему не будет хорошо, а будет, наоборот, плохо. Но, тем не менее, он его совершает, хотя мог бы не совершать. Так диктует ему императив, но не просто диктует, потому что внешний диктат такого рода никто ни во что не ставит. Императив потому и является императивом, что человек может ему и не следовать (может в смысле «können», имеет такую техническую функциональную возможность, но никак не «dürfen» (имеет право)).

Мне кажется, поступая морально, человек испытывает в глубине своего существа некое удовлетворение, которое сравнимо и даже превосходит то счастье, которого он, возможно, лишается, поступая так, а не иным образом. Никакие императивы не принудили бы его поступать морально, не будь этого удовольствия. Удовольствия, конечно, высшего рода, но все-таки удовольствия. Или нет?

Всегда ли человек поступает морально, когда думает, что поступает морально? Очевидно, нет. Но если он догадывается, что поступает неморально, то подлинного удовольствия и не испытывает.

Иногда мне кажется, что Кант был наивен. Наверное, это наивно, так смотреть на Канта (тем более, что мы и почти незнакомы). Ну да это же и хорошо для мыслителя, с третьей стороны, - быть наивным.

*
Севонька разговорился. “Да-да-да”, “ба-ба-ба”, “па-па-пум”. А заснятый на видеокамеру в телефоне, он ведет видеоконференцию с Севонькой.

*
Значительно больше, чем игрушками, ребенок интересуется телефонными аппаратами и пультами дистанционного управления, причем безошибочно отличает одно от другого. Никогда он не пытается по пульту поговорить, а телефоном включить телевизор. Но в парке куском коры дуба включает деревья. Когда я поведала об этом брату, брат сказал:
- Может быть, мы чего-то не знаем.

*
Севина голова большая. А мир маленький. И все время на нее приземляется.

*
В дневной сон урвала наконец час нормального чтения. Читала “Пассаж в пассаже” Достоевского. Про то, как завезенный немцем для показа в Пассаж крокодил проглотил чиновника, и проч. Тень “Носа”, а не будь “Носа”, мог бы быть “Крокодил”, но, не будь “Носа”, “Крокодила” бы не было, поэтому это все-таки тень “Носа”. Самое удивительное во всем рассказе не в рассказе, а в том, что шутка, хоть и не невинненькая, принята за пасквиль на Чернышевского. Как в самом тексте - газета: о чиновнике, что тот сам засунулся в крокодила, а бедное животное должно было, конечно, его проглотить, хотя бы из чувства самосохранения, чтобы не подавиться. Что привлеченный иностранный капитал в виде немца-крокодильщика заслуживает поощрения, а чиновник, совершивший столь неосмотрительный поступок, порицания.

Ну вот вроде и Достоевский сам запрыгнул в крокодила двусмысленной ситуации, как-то так. И никогда теперь не открестишься до конца. Так прочитали. Так проинтерпретировали современники, хотя, конечно, и злонамеренные современники, но что с них взять. С современников-то.

~
В углу листа в рамочке “Изделия из крокодиловой кожи”. Контекстная реклама. Распечатка откуда-то.

*
Перечитывала Горчева. Я у него во френдах. Горжусь этим. Если гордиться, так этим можно, этим нестыдно. Вот не познакомилась лично с ним. Жалею. Какое-то бессветное одиночество у человека с тысячами читателей. В каждом сообщении, буквально. А ведь многие среди его читателей любили бабушкины коврики с оленями у лунного пруда. Любили не этнографической любовью, хотя и уже достаточно отстранились от бабушкиного коврика, чтобы его любить. И эти его потерянные зонтики, растопленный снег и много всего живого.