CultureMap Austin and Olympics

I was asked to answer three questions by a journalist from CultureMap Austin but apparently was too late with my response. I publish my answers here. I did not read the article for which the text was meant but I am pretty sure they will be at odds with what they published.

The Olympics are often meant to instill nationalistic pride among a host nations’ population, but have you felt that at all before or during the games?

The Olympics are arranged the way to stir up the feeling of belonging to the country among the people who were born and brought there. If Olympics do not succeed in it, they must be considered a failure. I did not follow Olympics very closely but the opening ceremony certainly did not fit the description of failure.

Do you feel that Russia has been fairly portrayed in foreign media during coverage of the games?

Media tend to spring from usual premises, which are not generated by means of representation. There is no such thing as fair and unbiased portrayal of Russia in the USA and of the USA in Russia. The legacy of the Cold War is still there.

Have these games provided a unique opportunity for more people to become invested with Russian current events and to continue following them after the close of the games? Do you believe Russia will change at all after the games?

Your question on the changes in Russia that we are to expect or not to expect after the Olympics is an example of a judgment based on the premises I mentioned before. It implies that changes are desirable, and, like an outside superior agency, you or I are to expect them in due time. Russia is a big country, it exists on multiple levels, and changes all the time.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | Leave a comment

Untitled in Dead Beats Literary Blog / «Без названия» в литературном блоге «Дэд битс»

http://www.deadbeats.eu/post/75505105367/untitled-by-vasilina-orlova

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | Tagged | Leave a comment

Итоги года

Подведу-таки итоги года недрогнувшей рукой

http://www.topos.ru/article/poeziya/nevermorkanal — неверморканал
http://polutona.ru/?show=1114211315 — в торжествующем данизачем
http://www.topos.ru/article/poeziya/kantri-teksas — кантри оф тексас
http://www.promegalit.ru/autor.php?id=3510 — <пара ссылок>
http://lgz.ru/article/-43-6436-30-10-2013/pochemu-ya-ne-pishu-akvarelyu/ — почему я не пишу акварелью
http://45parallel.net/vasilina_orlova/nositel_podvodnogo_yazyka/ — носитель подводного языка
http://www.litrossia.ru/2013/26/08121.html — http://www.topos.ru/article/poeziya/palimpsest — палимпсест
http://www.topos.ru/article/poeziya/zhuk-v-yantare — жук в янтаре
http://svpressa.ru/blogs/article/68794/ — киевское лето
http://pravaya.ru/texts/23101/ — деревня

На английском вышла пара стихотворений на бумаге. На какой-то.

Ещё я отредактировала стихи 2006 года (часть моих подборок отражает именно этот процесс), и кое-что перевела.

Для меня 2013 был хорошим годом.

И, думаю, я и трети написанного не напечатала, интернет всё стерпел, спасибо ему, т.е. вам.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | 1 Comment

О рифме и верлибре

В эти дни я наслушалась и начиталась о рифме и верлибре. Мне как-то раньше не приходило в голову, что между ними в современной русской литературе какой-то Диалог, какое-то Противопоставление (я что-то слышала краем уха об этом, конечно, но не думала, что всё так серьезно). Я писала и так и эдак на некоторых из сколько-нибудь доступных мне языков, но думаю, что в моем личном письме осуществился решительный поворот к верлибру (а вы уж как там себе хотите), и пришла пора сказать — в скромном виде реплики в интернете — и не думаю, что я потружусь это сформулировать когда-нибудь более подробно — почему:

ну потому что так вышло

но не только, еще потому что

рифма зло

всегда всё портит

заставляет производить подделку

миг — и увела куда-то, куда никто не собирался, не в ту, совершенно, степь

заставляет верить, что ты что-то написала, потому что это было Сложнее

заставляет ценить свой текст, слегка носиться с ним, цацкаться, целовать его в десны

придает речи несвойственную ей ригористичность и ненатуральность

осуществляет подмену: шифрует несостоятельность текста

мешает увидеть его предательскую голь

практически с неизбежностью заставляет оформлять свои переживания в переживания, уже пережитые другими людьми. Даже, кажется, это поощряет как некую добродетель. Те переживания были вчера, они не такие, какие бывают сегодня. Точное выражение сегодняшних переживаний в тех формах без малого невозможно. Да, кое-кому это почти удается. Можно многим фокусам научиться при нужде, и еще большему количеству — почти научиться.

не дает остаться с собой

Это мои ощущения. Ощущение невозможной, никчемушной архаики. Охранения какого-то овощехранилища. Это был, борони нас от обормотов, не манифест, разумеется, не рецепт, как надо кому-то другому, а лишь, почему спасибо, не надо — мне.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | 2 Comments

По поводу Литературного собрания (мои заметки в фейсбуке; специально писать связное — не хочу)

(Получила приглашение)
*
Когда-то мне казалось, что разговор писателя с властью возможен. Теперь думаю, что — нет, невозможно — говорить и не изолгаться. Есть только один способ — обходить за тридевять земель. Бежать заразы.

*
Опять что-то интересное мне происходит, — я имею в виду этот забавный и не очень значительный, конечно, но характерный, как мне показалось, сюжет про очередную встречу с писателями. Новейшая история знает несколько таких случаев, но этот, кажется, первый, когда акцент сделан на массовости собрания. Российская власть тяготеет к писателям в силу своей неиссякающей любви к имитации модернистских практик; ничем иным эту тягу к писателям в современном мире объяснить невозможно.

Писатель в России — фигура модернистских умолчаний намного более мощная, как оказалось, чем фигура, скажем, «учёный», «космонавт», даже «артист» или «певец» — вероятно, наиболее дёшев в производстве, при этом до сих пор обладает примечательным символическим весом, который, несомненно, будет капитализирован, — то есть пущен на легитимизацию всего этого бананово-лимонного сингапура.

Есть что-то очень трогательное, буквально хватающее за душу в том, с какой искренностью государственный аппарат, обладающий почти не стесненной властью, хочет быть одобрен и полюблен этими незнакомыми, чужими, посторонними людьми, о существе которых он имеет весьма смутное представление. Если никак нельзя добиться одобрения кого-то реально существующего (признанного, к примеру, всё теми же непонятными, чужими людьми), то нужно и можно будет создать тех, кто займёт их место рано или поздно в общественном сознании. (Кому-то не хватило социальных лифтов: время побеспокоиться, похоже, через 15 минут от станции отчаливает целая гирлянда).

Полицейский, священник, писатель — вот зерцало современной Российской власти, её санкционеры, её легитимизаторы, её священные фигуры.

*
Какое горькое смущение и шутки, полные неловкости, наполняют мою ленту сегодня. Писатель, оказывается, даже больше нуждается в поддержке власти, чем власть в нем, причем готов идти безответно, как на нерест, за дырки от бубликов по первому зову партии, чтобы, конечно, образумить ее, наставить и с интонацией легкого заискивания пофрондировать, чтобы не было стыдно перед своими, и власти понравиться, которая по русской традиции не должна любить уж слишком покорных.

*
Продолжаю с интересом просматривать не иссякающий поток заметок об эпохальном собрании, которые уже приобретают легкий напыл некой благообразной мемуарности. Не могу избавиться от мысли: ТАК ВОТ в каком диапазоне лет эдак 80 назад писали не предназначенные к публикации дневники и рассказывали родственникам, там, вероятно, немалое было тоже и с блеском и с дулей в кармане, — сейчас это можно только собирать по крупицам, а тут прямо струя истории с доставкой на мобильный.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Москва | Leave a comment

Стихи на «Полутонах» 2013-11-14 21:13:54

В торжествующем данизачем

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Москва | Leave a comment

«Палимпсест» в «Периферии»

Палимпсест

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Москва | Leave a comment

Новые стихи в «Топосе» 21 окт, 2013

Кантри оф Тексас

«Вымела горку мёртвых сухих жуков…», «Разговор в фейсбуке с писателем Дмитрием Даниловым…», «Отзыв», «Паспорт», «Вместо эссе о Пушкине» и другие. Спасибо редактору «Топоса» Валерии Шишкиной.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Москва | Leave a comment

Стихи в «Литературной газете» (№ 43 (6436) (30-10-2013))

Почему я не пишу акварелью

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Москва | Leave a comment

Памятка Севе о том, как познакомились баба Оля и дед Саша (разговор по «Viber»)

- Привет. Мы на твою карту переводили деньги на подарок на день рождения. Ты получала?
- Наверняка.
- Омуль, спроси папу, что такое «Нивки»? Почему к этому стишку в лг, который у меня раньше был озаглавлен «17 октября 1977 года», вдруг прибавились какие-то «Нивки»?
- Что наверняка. Проверь. Вдруг я номер неправильно набрала. А Нивки это район в Киеве, где я жила с Надеждой.
- А познакомились мы на танцплощадке.
- В парке Фрунзенский.

*заодно выяснилось, что не 77, а 76 года 17 октября.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | Leave a comment

The Text of the Presentation at Anthropology Department at the UT on 10/30 / Доклад 30.10. на факультете антропологии Техасского университета

Like Durkheim, Weber and Marx, Foucault created the new “theater of language” in which the major role was played by the language itself. Perhaps he was the most influential figure amongst the XX century thinkers with no sphere of humanitarian knowledge free from being affected by him in one way or another. The philosophizing never was the same after Foucault.

He developed the number of ideas throughout the corpus of his works: “Madness and Insanity: History of Madness in the Classical Age” (1960), “The Birth of the Clinic: <An Archeology of Medical Perception> – in translation” (1963), “Discipline and Punish” (1975), “The History of Sexuality” (1976), “Society Must Be Defended” (the course of lectures, 1975-76), “Governmentality” (1978) and others.

“Discipline and Punish”

Chapter 1. Docile Bodies

In the seventeenth-eighteenth centuries the body becomes “object and target,” instrument and implementation of power. It is accordingly trained, subjected, observed, reconfigured, and becomes a center of the subtle coercion, manipulation, manifold usage and constant improvement. The structures that become those by means of which the body is produced as a tool of self-training and adequate functioning are the disciplinary spaces: the school, the military camp, the barrack, the manufacture, the hospital, the workshop. They themselves are the social consequences of the developing of the bodies that go with the perfecting precision towards the further mechanization. The disciplinary spaces evolved with the adopting of the technics used in monastic orders, fortresses, and other pre-disciplinary organizations that promised such possibilities. The ceremony of exercise transformed the human body into the part of the machinery of power. From the more rough technics of the type the gradual ascending was made into the spheres of great exactitude that the punctilious regulation, monotony of repetition, constant supervision and surveillance could afford.

The disciplines of pedagogy, medicine, tactics and strategy are marked with obsessive control, partitioning the space into the units suitable for an individual, recording the absences and presences, dividing the time first into the equally potentially charged moments from which the force might be extracted, and then, gradually more and more attentively, towards the shorter and shorter periods. The functionality of the space is largely free from any initial meaning and might be decoded in accordance with the new paradigm of its usage. The circulation of the goods, individuals, ideas and contraband is brought under the scrutiny. The inspection is imposed on everything that previously escaped its vigilant eye. The agent of a discipline performing its task is its victim and its impostor at the same time. The individuals are sorted according to its[1] places, ranks, position in table, cell, according to the ultimate albeit constantly reconfiguring classification. The regulation of procedures comes from the “body-object” dichotomy that interflows and forms a unity where an instrument is the expansion of the living organism, and the organic individual is the function of phantasmagoria of the machine. Not only body is the manipulated object but it is not the arena of animal spirits anymore, it is obedient to authority insofar as it is the embodiment of the authority. It is used and utilized and it is its goal and the meaning. The genesis of an individual and the progress of society like concepts make the reciprocate movement: body is cleared from its individuality and functionally reduced in order to become the part of the apparatus and the machine of power becomes a summoned up, chronologically attuned serial of movements performed by the bodies. The development of an individual is hierarchized by the series of re-initiations into the society according to the segments of time devoted to particular period of life and to accomplishing of the tasks.

Chapter 2. The Means of Correct Training

From the power of discipline, in Foucault’s view, those who impose the corresponding mode on others, directly as well as the model, are not excluded.

The means of observation are such that they permeate everything. Power exercised on armed men is possible insofar as it is ritualized. The major switch in architecture consists in the changing of the places that allowed be covered and hidden to the places of transparency, suitable for control. The entrances, exits and passages start to be built in such a way that it is possible to observe them any time. The buildings are the apparatuses for observation: colleges, military camps and hospitals alike. Architecture expresses the political utopia. The manufactures are brought under the regime of surveillance despite that workers preferred the guild type of organization of work. The pedagogical sense of surveillance ensures the hierarchy of subordination. As the result of the attunement of the mechanisms of power the power became anonymous and unloaded from the private inclinations of the agents: whether the person who performs an action of power experiences the satisfaction or regret, it performs the same sequence of movements. The justice and penance are meticulously regulated and diligently executed. The neutrality, such as simple inability to carry on a certain task, is punishable too. The mood of punishment is corrective. “To punish is to exercise.”[2] The unification of the tasks in order for them to be interchangeable implemented, the mathematics of indulgence, calculation of points and standardization are regulated. Those who are privileged receive the right to be punished in a certain manner. The detailed insignia of being privileged has developed and stigmatization of abnormal widely used. It all serves the goal of the society to be normalized. Normalization is the instrument of power. It includes the examination which is highly ritualized. The examination is the method which is used in many spheres from the scientific one to the pedagogical. The inspection becomes regular and repetitious. The school turns into the abode of constant examination by means of which individuals are compared and compartmentalized, their abilities measured, their skills evaluated. Thus pedagogy was born as a science.

The principle of visibility is such that it works in one direction: the power is exercised on visible by an invisible. The individual turns into a case. The documenting and writing, that previously described the events of the life of privileged individuals, and now ubiquitous and permeate all sides of ordinariness that previously was beyond description. A citizen is more interesting for a system and concentrates the greater attention on himself if he is abnormal: a patient, a child, a madman. Thus, the writing is the technic of power, too.

Foucault offers to stop using the negatively charged verbs speaking of power. Power produces the reality.

Chapter 3. Panopticism

The political dream of plague is the dream about the strictly observed quarantine and the partition of the members of society whereas the dream of the leper’s exile is a hope for the purification of community.

The English philosopher Bentham’s Panopticon is an architecture model of ideal surveillance. Panopticon consists of the amphitheater of the cells and a tower in the center of the circular building, from which observations are made. The prisoners separated from each other by the stony walls but the other two walls are the windows, so every movement of an incarcerated is clear for a gaze of an inspector.

This is a metaphor of society and a model of it. While the disciplinary mechanisms come into their perfection, they are de-individualized and de-institutionalized: anyone anytime may make the observation of transparent for an inspector and impenetrable for an incarcerated a prison or a workshop, a mental institution or whatever use may be found for the model. Discipline is not the apparatus it is the mode of power. Discipline mode penetrates the society on all the level from the family to the state. The metaphor of the theater is replaced by the metaphor of the panoptic machine, the society is not that of a spectacle but of the regulation. It serves the goals of fixing and ruling over the growing and floating population. The switch from the economy of power to the economy of discipline allowed the “cycle of perpetual reinforcement” be replaced by the disciplinary techniques that produced not only goods but health, knowledge, skills, forces. The political anatomy in which these processes resulted is exercised by the societies of different kinds regardless of the regime, apparatuses, institutions. Disciplinary techniques are perceived like the everyday morality. Redistribution of the disciplinary technics is ruthless and punctilious.

The History of Sexuality

There is an eternal curiousity about sex, we demand truth from it. The West managed to bring sex into the field of rationality. It is possible to speak about sex but only in the context of its repression. Sex is the matter of power. Power takes negative attitude: it represses, blocks, masks, rejects, dictates rules, establishes laws, divides sex into accessible and forbidden, and it does all these operations using language, which becomes the primal instrument. Power prohibits and censures and does it on all the levels. Power has difficulties performing its oppressive functions on sex because the power is repetitious and uninventive. It demands obedience. However power may function only if it hides itself and is not manifestly cynical. Power arranges itself into judirico-political discourse ever since establishing of the monarchy institutions, it speaks with the language of laws. Since the beginning of the XVIII century, the new mechanisms behind the laws are those that are connected with the mode of being of men as living bodies. New analytic of power would not concentrate on law because the suppression and other technics escape into the domain of everyday practices.

Power is every-present, imminent to any relation within society. Power is not anyone’s privilege but rather spread out evenly on those who govern and those who are governed. The relations of power and resistance are such that the one is impossible without the other, but there is no real conflict between them, all the conflicts within the power are isomorphous to the power. The resistance plays the role of power, the resistance is not homogeneous but is the complex of intentions, it regroups and reframes the power.

Sexuality is the point where the relations of power are transferred with a special density: relations between men and women, a parent and a child, a teacher and a pupil, a citizen and a state, a ruler and the governed.

A woman as a figure of sexuality is hystericized: her body is perceived like the imbued with sexuality. A child’s sexuality is deemed non-existing or deviant, in the last case it is in need of control and surveillance. Procreate behavior is a matter of state policy and a state’s concern. The normalizations of bodies leads to appearance and stigmatization of a pervert. These figures are conceptualized through the sex-power relations. Family cell is an arena for deployment of sexuality.

Foucault finds two main raptures in the history of sexuality: 1) The XVII century is characterized with the surge of prohibition, exclusive permission of marital sex, the demand of covering the body and silencing. 2) The XX century allowed the moment of the lifting of prohibitions which nevertheless is only the curve and not really the rapture.

Christianity affected the rigor with which the prohibitions were installed. Sex became the matter of the state concern about the population, connected with its illnesses, its perversions, and the birth rate. The XIX century divided sex from the body holding it responsible for pathologies and deviations that are capable of being cured. The idea of eugenics was brought in the field of problematization at the same time. Psychiatry and jurisprudence were the institutions of social control. Sex was medicalized. The ruling classes were subjected first to such control. The notions of self-examination, surveillance of children, were planted among the privileged, “idle” woman was the first to be sexualized and hystericized. Then the “moralization of the poorer classes” eventually occurred. The working bodies are cleared from the sexuality by the classes that rule over them, namely bourgeoisie. Family wore the air of the gathering of neurotics. The whole body of the population was sexualized. Sex became no longer a prerogative of bourgeoisie. The critique of sexual repression was, too, unfolding, but within the domain of sexuality. The sexual revolution was only the tactical shift and not radical.

Society Must Be Defended

The sovereign has a right of life and death, which is a principle of the classical theory of sovereignty. The default state of those who are under the power of the sovereign is neutral, neither life, nor death. The right of a sovereign exercised only when a sovereign can kill, because to grant life means not to inflict death. This is a certain dissymmetry which is compensated by the new power approach “to “make” live and “let” die.”[3] Right of life and death was the foundation of the contract which produced a sovereign. New technology of power emerges in XVIII century and applies itself not to man-as-body but to man-as-living-being, man-as-species, to the mass that is a subject of characteristics of birth, death, illness, production. Foucault calls it the second seizure of power. Here the beginning of natalist policy is registered. The state intervenes having a goal of improving the birth rate, diminishing the death rate, it has concern over the environment, deals with individuals insofar as they are the units of population, deals with population as political problem. The hygiene is a matter of public concern, the medicine is coordinated and normalized. Such institutions as insurance, savings, have developed, and biopolitics emerges along with its methods: statistic measurements, estimates, forecasts. In response to it death which previously was surrounded with the rituals, and was itself a ritual, becomes hidden, tabooed, private and shameful. Death is the moment when an individual escapes the dictate of power, which main concern is to keep him alive. The two series like Foucault puts them are: “the body-organism-discipline-institution”[4] (the previous model) and “the population-biological processes-regulatory mechanisms-State”[5] (the new model).

Sexuality is a matter of control and constant surveillance because it is the corporeal mode of behavior, but it is also ensures the living of the population and therefore inscribed in the circle of biological processes. Sexuality exists on the borders of the body and the population, private/social. The twofold attitude toward unrestrained sexuality is that it brings an illness on the body and provides the heredity. The new power covers the whole surface between organic and biological, it ensures the norm applied to the body and the population. Self-denying, suicidal side of power is the weapon of mass destruction: it exercises the right of death by using it and thus kills itself.

Racism is inscribed into the mechanism of the state ever since emerging of biopower and because of it. It provides the means of fragmentation of the population, creating of the image of the enemy. It operates with the evolutionary terms and the terms of biological competition. The criminality is conceptualized in racism terms. Racism is imminent to biopower.

Nazism is “in fact the paroxysmal development of the new power mechanisms”[6]. Under the rule of Nazism people were granted with the ultimate right to exercise the power of life and death over their neighbors.

The racism of Socialism is warranted by the fact that socialism did not criticize the techniques of biopower but in fact implements them, therefore it is equally racist yo any modern state. The rights to eliminate, disqualify, politically kill, reject, expel, and so on are legalized by the biological power. It might be not ethnical but it is still exercised over mentally ill.

Governmentality

The govermentality is the Foucauldian term that encircles all the multitude of relations connected with the verb “govern” and a denoted action, whether it implies the government of others, the state or oneself. The practices of government are numerous and affect the relationships of a teacher and a child, a head of a family and the household, the prince and the state. All these relations are imminent to the state. Police emerges as an institution that connects the family and the state level of government. The state exercises the same surveillance and control over its people with which a head of the family governs his subordinates. A metaphor in use here is a ship lead by the wise and attentive ruler. The good sovereign, of the type to whom Machiavelli addressed his book, has a concern about everyone’s welfare and everyone’s salvation. Administrative apparatus has developed like an embodiment of the practices of government. During the XVII century the art of government remained not problematized because it was entangled with the complex of sovereignty. Later on the statistics becomes a method, a family ceases to be a model and starts to be the instrument of government of the population. The population is governed in a way that it remains ignorant of what it has become as a result of government. The triangle that defines the society is sovereignty-discipline-power, and has as its target the population.



[1] Foucault, at least in English translation, at least once uses “it” speaking of individual.

[2] P.180, Discipline and Punish

[3] Society Must Be Defended, p.241

[4] Ibid, p.250

[5] Ibid.

[6] Ibid, 259

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | 2 Comments

Нашла файлик со сказкой на компьютере

Славная победа рыцаря Перегрина

Король брился, и случайно услышал разговор двух служанок на скотном дворе.
- В окрестностях Чеширшира объявился ужасный дракон, — сказала одна.
- Он огромный, — подтвердила другая.
Король выключил электробритву и поспешил к министру. Министр играл в «Сапера», никак не мог правильно открыть квадратик.
- Вот сюда ставь, — сказал король.
Министр поставил квадратик.
- Правду ли говорят, что в окрестностях Чеширшира водится ужасный дракон?
- Правду, ваше величество.
- И что же, очень он опасен?
- Пока неизвестно, ваше величество.
Глашатаи поскакали в разные стороны и на площадях объявили, что велено поймать дракона и привести его во дворец, а если рыцарь, совершивший подвиг, понравится принцессе, то он сможет, если она пожелает, стать ее мужем.
Десятки храбрых рыцарей отправились в окрестности Чеширшира.
Один рыцарь уснул в стогу.
Другой завяз в трактире, пьет эль и беседует с трактирщицей.
Третий рассказывает о своих ратных подвигах четвертому.
Пятый и шестой украли поросенка и жарят его на вертеле при дороге.
У седьмого захромала в лошадь, и кузнец перебивает подкову.
Восьмой сидит удит рыбу у мельницы.
Девятый беседует с пастушкой, пасущей овечек.
Рыцарь Перегрин, представитель знатного, но обедневшего рода, стоит у плетня, нахмурясь. У него старый пес и старый конь, а прохудившиеся доспехи кое-где подлатаны консервными банками. Не засмеют ли в таком обмундировании? Сидит горемычный рыцарь над своим скарбом в раздумье.
Вдруг слышит, кричат девушки. Рыцарь бросился на речку – и увидел дракона, изрыгающего огонь и дым. Напугал купальщиц. Рыбак удрал в кусты, бросив удочку. Рыцарь, беседующий с пастушкой, спрятался за овечку. Рыцари, поедающие поросенка, побросали кости и убегают в лес. Рыцарь Перегрин поднял меч, но споткнулся о камень и полетел кубарем. В своих металлических доспехах он нечаянно ушиб дракона между глаз и поторопился извиниться:
- Ой, извините, извините! Как вы себя чувствуете?
От удара дракон потерял сознание.
Бормоча извинения, рыцарь перевязал дракону передние и задние лапы, пасть заткнул кляпом, чтобы тот не мог изрыгать дым. Он нанял за два медных гроша телегу у крестьянина, и в таком виде дракона доставили во дворец.
- Ах, какой же он хорошенький! – воскликнула принцесса, выбежавшая на крыльцо.
Рыцарь Перегрин зарделся и потупился.
- Можно, он будет жить на балконе? Папочка?
Принцесса достала из сумочки маникюрные ножнички перерезала драконьи путы.
Дракон осторожно изрыгнул дым в сторону и положил голову принцессе на колени.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | 1 Comment

Сибирь 2013

Сибирские фотографии

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | Tagged | Leave a comment

Выступление в Московском клубе «Дача на Покровке», июль 2013

Видео на ютубе

http://youtu.be/m02jHDlEXmc

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | Leave a comment

Рождение философии, Кристиан Моргенштерн (перевод c немецкого)

Воззрилась в изумлении на меня
Овца: се человек — средь бела дня.
И, как во сне, смотрю я на овцу,
Как встретил в первый раз лицом к лицу.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | Tagged , | Leave a comment

Billy Collins, translation into Russian / Билли Коллинз, перевод с английского

The Dead / Мертвые

Мертвые все время смотрят вниз, на нас, говорят,
пока мы надеваем ботинки или делаем бутерброд,
они смотрят вниз сквозь стеклянное дно небесных лодок,
и медленно гребут сквозь вечность.
Они видят макушки наших голов, перемещающихся по земле,
и когда мы лежим в поле или на кушетке,
обездвиженные, возможно, зудением длинного полудня,
они думают, мы смотрим на них,
и тогда они поднимают вёсла и замолкают
и ждут, как родители, пока мы закроем глаза.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | Tagged , | Leave a comment

О женщинах и мужчинах

Не знаю, как это работает с мужчинами, но женщина точно сначала улавливает (вероятно, посредством бигуди или с помощью пояса халата) идею мужчины.

Сначала — где-то на горизонте вдруг пыхнула небольшая атомная станция — мужчина как идея предстает в ее сколлапсировавшем воображении.

Одномоментно совершенно случайно, часто первого попавшегося, ни в чем абсолютно не провинившегося мужчину, она тяжело обременяет этой своей идеей. А потом или жестоко и быстро, или мучительно и долго, разочаровывается и в нем, и сама в себе, — в своей способности здраво судить о людях.

Особенно если не может прощать ничего, даже неважного.

(Но, как правило, впрочем, наоборот, может вечно прощать то, что прощать вообще не следует.)

~
30 марта 2013

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | 1 Comment

О редакторах

У меня было много редакторов.

Первым моим редактором был папа. Он был безжалостен. Мне было лет 16-17, когда я предпринимала свои первые попытки быть понятной на письме, и папа с той же неумолимой жестокостью, с которой он обыгрывал меня в шахматы, высмеивал мои несчастные розы-морозы.

Я до сих пор не вполне уверена, что я его за это простила.

Хотя, конечно, в те редкие моменты, когда я выигрывала у него в шамхаты, я могла надеяться, что это по правде.

Ну, или почти могла.

Потом Людмила Евгеньевна отвела меня за руку в тогда все еще известный журнал «Дружба народов», на котором уже, однако, лежала печать постперестроечной обреченности.

И мой второй редактор был Евгений Владимирович Беньяш, человек тончайшего слуха, необыкновенной бережности к моему шатающемуся слову, стилист безукоризненной точности, из старомодного уважения к автору сохранявший, пожалуй, в моем тексте чуть больше, чем нужно было бы. Он носил хорошо сидевшие пиджаки, сшитые из такой фактурной ткани, что ее хотелось пощупать. Он курил трубку. Он носил на пальце перстень. У него был зонтик-трость.

Сам он ничего не писал, кроме как, по случаю и по настоянию редакции, некоторых эссе и рецензий, составленных из юридически точных, длинных, виртуозно сконструированных предложений.

Еще один драгоценный редактор — писатель Ольга Ильинична Новикова из «Нового мира». Она аккуратно и терпеливо поправляла мои бесчисленные огрехи. Ее наманикюренная рука ни разу не дрогнула. Ее редакторский такт был не лишен иронии. «Памятник Ленину, а не Ленина, если я могу себе позволить».

Виталий Товиевич Третьяков мои статьи в «Московских новостях» почти никогда не правил, так, черкнет красной ручкой, и поехали, — в газете не до филиграни.

Мой первый редактор на английском — моя подруга Аманда Каско. Ей 19 лет, и она поэтесса. Эта упоительная редактура носит характер бесконечного разговора о поэзии и о мужчинах, с редкими добавлениями пропущенного «s» в глаголах.

Хороший редактор на вес золота. И чем он злее, тем лучше.

Мне везло на редакторов. Разве вот жаль, что папа всегда был ко мне, по-отцовски, слишком снисходителен.

~
11 Мая 2013 г.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | Leave a comment

Отзыв

Поэт Сергей Ташевский в «Ex-libris-НГ» (08.08.2013) о вечере в «Даче на Покровке».


ИДЕНТИФИКАЦИЯ В.О.

Сергей Ташевский

В клубе «Дача на Покровке» прошел один из последних литературных вечеров затянувшегося литературного сезона… Стихи 33-летней Василины Орловой, автора двух поэтических книжек, известны многим – и не только в Москве. Как раз в Москве, которую покинула несколько лет назад, она, пожалуй, пока известна меньше, чем у себя на родине, в Приморье, или даже в Америке (последние годы Василина живет в Техасе, не в иммиграции – во временном отъезде, который, как часто случается с временными вещами, становится бессрочным). Хотя в литературной жизни она задействована куда как плотно: за ней числится почти десяток книг, в том числе два романа, рассказы, эссе, множество статей в периодике. Участвовать в московской поэтической жизни из Техаса, да еще с маленьким ребенком на руках – трудновато. Да и сама перемена участи продиктовала паузу в писании стихов. Несколько последних лет о Василине Орловой (уехавшей в США как бы «почти известной», яркой, но еще «поэтессой», не поэтом, и вдруг замолчавшей) было ничего не слышно. Вот почему этот вечер для Москвы стал такой неожиданностью.

Для тех, кто читал стихи Василины на бумаге (или, что все-таки хуже для восприятия, с экрана компьютера), по идее, никаких неожиданностей не полагалось. В последней книге «Босиком», вышедшей во Владивостоке пять лет назад, уже все есть: ясное и емкое поэтическое послание, отточенная форма, местами почти классических образцов ритмика, интонационная «раскачка», блестящая игра с образами. За этими текстами видны «разумная погруженность» в литературу, умение понять и использовать весь метафорический и ритмический арсенал от Серебряного века до лучших образцов советской лирики и находок современников. Причем это «пропущенное через себя», через свой опыт знание. И стихи – со своим голосом. Да, книжка была очень удачной. Но, пожалуй, для читателя тут не хватало какого-то «спускового механизма», идентификации автора. Это очень важно иногда в культуре: соединение картинки и голоса, человеческого образа и образа лирического героя. Это и произошло в «Даче на Покровке».

Собралось человек 30, что для маленького зала почти аншлаг. Василина начала без длинных предисловий, сразу перешла к стихам, попросив не аплодировать. Но читала так, что аплодисменты еле сдерживались, нет-нет, да срывались. Ровно, а все-таки музыкально. Сдержанно, но со звенящей, как струна, интонацией. С подчеркиванием голосом «ступенек» между образами, добавлением звуковых теней к словам. Пожалуй, тут был тот редчайший случай, когда с голоса сложный текст воспринимается лучше, чем глазами. В конце вечера прозвучала поэма, которую Василина называет «эссе», но это сложнейший верлибр, с экзистенциальным посланием и многоступенчатой, философской образностью. Здесь от слушателей уже требовалась серьезная работа – оставаться в теме, следовать за образами, между которыми – десятки смысловых шагов. Нужна большая смелость, чтобы читать такие тексты, рассчитывая, что их услышат. Но здесь все сложилось – и холодок по спине, как награда за пройденный путь. Картинка выстроилась. Вот – поэт, вот – его голос, вот то, чем он дышит. «Ворованный воздух», как сказал Мандельштам.

А воздух и правда ворованный. Диапазон интонаций и форм в стихах Василины Орловой кажется почти невероятным. От классического ритма до верлибра (сейчас как раз она пишет в основном верлибры), от заплачки до холодного отстранения. Кому-то может показаться, будто это блистательная имитация. Но в каждом стихотворении – вопрос, причем предельно ясный, личный, четко сформулированный. У автора с этой жизнью, с этим миром свои счеты, и форму она использует именно как материал, в котором скрыт вопрос. Таково общее ощущение от этих стихов: они – настоящие.
Часто, возвращаясь с поэтических чтений, хочется купить книгу автора, чтобы теперь спокойно прочитать стихи глазами. В случае с Василиной Орловой все наоборот. Важно услышать, как она читает свои тексты.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | Leave a comment

Рассказ «Новомученик Родион»

На сайте газеты «Завтра»

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Posted in Техасский дневник | Leave a comment