Василина Орлова. Блог

Если бы в Русской православной церкви нашелся сейчас один священник, который сказал: «Хватит!», то завтра бы у нас было две церкви. Хватит — дорогих часов и их отражений, обвинений в использовании фотошопа и тут же его использования, достаточно непонятных судебных исков и таинственных дальних родственниц, но главное, хватит позволять себе высказывания о том, что нужно заменить бородинскими панорамами выставку Пикассо (митрополит Новосибирский и Бердский Тихон), что Бах — Бритни Спирс своего времени (священник Всеволод Чаплин), а концерт Мадонны нужно сорвать, позвонив в полицию с заявлением о заложенной в зале бомбе (диакон Андрей Кураев), потому что Мадонна назвала «смехотворным» законопроект о запрете пропаганды гомосексуализма. В череде подобных высказываний просматривается не только агрессивное невежество, но и совершенная нетерпимость. И если Мадонне это все только совершенно излишний уже в ее положении супер-звезды пиар, то «Пусси Райот» — месяцы, если не годы, тюремного заключения.

При этом, в призыве Кураева позвонить куда следует, обращенном к православной молодежи, ФБС не видит ничего противозаконного — мол, Кураев просто говорит богатым образным русским языком. А в заявлениях, которые вовсе не призывают никого к противоправным действиям («Богородица, Путина прогони»), готовы усматривать все признаки разжигания межнациональной розни. И представители церкви видят в акции «Пусси райот» не кощунство, на которое нужно отреагировать исходя из доступных церкви средств — прещение, епитимья, отлучение от церкви, — а преступление, которое светской властью должно быть «осуждено по всей строгости закона» («Заявление Совета православных общественных объединений по поводу кощунственной акции в Храме Христа Спасителя»).

В церковных СМИ только и читаешь, что о таинственных силах, сплотившихся перед лицом роста мощи православия, которые объединились в едином антицерковном порыве. Но где же этот рост мощи православия? В центральных фигурах, которые приватизировали право вещать от имени церкви — всё те же лица. В среде молодежи невозможно прочитать или услышать положительного мнения о церкви. Слова «православие головного мозга» или аббревиатура ПГМ звучат в русском интернете раз в час (см. яндекс.блоги). Храмы в глубинке — пустые. Ежедневные службы совершаются часто при одном-двух верующих. На праздники традиционно приходит больше народу: принять участие в ритуалах, об истории которых мало что знают, и, освятив кулич, поехать на кладбище, чтобы вылить там на могилу остатки водки из пластиковых стаканчиков. Все усилия «воцерковить» молодежь — закостенели в диалоге с отмирающим «русским роком»: рокеры за 40 в косухах изображают авангард молодежного движения. В то время как с быстро изменяющимися молодежными субкультурами — всеми этими нео-готами, кибер-эмо, и просто слушателями электронной музыки, пользователями твиттера и владельцами айпадов — вообще нет языка, на котором бы можно было говорить. Отсидев в школе урок «основы православной культуры», качество которого зависит исключительно от степени таланта вполне светского и наверняка не воцерковленного преподавателя, ученик нацепляет свои наушники и в гробу он видал всю историю отечественного православия вместе с Пушкиным, химическими формулами и дифференциальными уравнениями.

Воссоединение с Русской Православной Церковью За рубежом, состоявшееся в «Акте о каноническом общении» 17 мая 2007 года, на которое возлагали столько надежд, не только не оправдало возложенных на него больших ожиданий, но и в принципе не дало никаких зримых результатов. Причины этому, вероятно, и в том, что на момент воссоединения РПЦЗ была уже кадрово слаба и в глазах ее застыла уже давно не существующая Россия, и в том, что никакого особенного вливания духа запада не хотела и сама РПЦ.

Несмотря на то, что Русская православная церковь как политический институт не имеет в современном российском обществе никакого авторитета, положение не осознается деятелями церкви как шаткое, напротив. На утверждение, что общество, согласно Конституции, светское, Всеволод Чаплин на встрече в M&G Guelman Gallery ответил: «Общество уже не ваше, мы сделаем его таким, чтобы вы не имели в нем возможности ставить условия. Разговор о том, что общество у нас тотально светское — это ложный разговор».

Что это? Полное затмение в отношении общества, или, напротив, протоиерей Чаплин знает что-то такое, чего не знают все остальные, и в нем говорит уверенный победивший маленький путин?

И как сочетается с подобной уверенностью тот образ врага, который рисует себе церковь? Враги — «обладают влиянием», «готовы использовать ресурсы», придерживаются «ложных ценностей агрессивного либерализма», имеют противоречащие церковным «меркантильные интересы» (циркуляр РПЦ МП №01/1662 от 3.04.2012г., планируется к прочтению в церквях на Воскресной пасхальной службе.)

Но ведь ценности либерализма, пусть далекого от совершенства — единственное, что позволяет высказываться против ценностей либерализма. И такие высказывания исходят из посылки, что в случае победы над либерализмом, вопросы «что такое хорошо» и «что такое плохо» будет устанавливать тот, кто высказывается. Откуда такая уверенность в России? Где пассионерен молодой ислам, и не менее пассионарны настроения антирелигиозные, антиклерикальные и, в частности, антихристианские? Где люди читают гороскопы, верят в талисманы, гадают, в случае несчастий кидаются к знахаркам, ведуньям и колдунам, а затем, может быть, к психологам, священникам, и, в заключение, к врачам? Да и чрезвычайно требовательному к повседневной жизни верующего, категорически несовременному православию есть множество более подъемных альтернатив в виде других христианских конфессий или просто нео- и пострелигиозного «здорового образа жизни» с ритуализированными физическими упражнениями, принципами употребления в пищу генетически немодифицированных или, например, исключительно вегетарианских продуктов.

Единственный способ распространить свое влияние за пределы той группы женщин за сорок, которой является большинство современных приходов, — реформы церкви. Реформы давно назревшие. Как, сохранив древнюю красоту и пышность православия, его древний язык и невербальный язык богослужения, реформировать церковь, чтобы ее лучше понимали, больше знали и охотнее в нее ходили, — вопрос, который должны решать специально подготовленные богословы. Но подобной задачи никто не ставит. Единственная идеология в этом отношении — лютое, полное жгучих подозрений охранительство.

Вместе с тем, по политическим поводам от православия сами иерархи открещивают целые группы православных людей: патриарх «испытывает горечь», что среди тех, кто не считает серьезным кощунство в Храме Христа Спасителя, находятся люди, «которые считают себя православными» (Слово в храме Ризоположения 24 марта). Патриарх таким образом дает понять, что он их православными не считает, так как, по его мнению, они сами заблуждаются на свой счет.

Однако ни одно высказывание иерарха не навредило за последнее время «имиджу церкви» так, как навредила ей деятельность церковного художника по фотошопу, замазавшего дорогие часы на руке патриарха на одной из множества практически идентичных архивных фотографий. Часы, которые, как патриарх заявил накануне, ему нафотошопили на других фотографиях враги.

Может быть, официальная ретушь — тоже происки внешних антицерковных сил? И стоило бы провести расследование, сколько лет пришлось внедряться в систему и сколько мастеру заплатили те самые антицерковные силы для удара по авторитету? Однако пресс-служба выступила с официальным комментарием, что была «допущена нелепая ошибка». Какая ошибка имеется в виду? То, что не замазали отражения часов в столе? Если сотрудник, который допустил эту «нелепую ошибку», не уволен, то это значит только одно, то, что и так всем очевидно, — никакой ошибки не было, было распоряжение сверху: отредактировать архивы и вымарать изображения часов.

А ведь никто не требует от иерархов церкви святости. Те требования, которые предъявляет общество, во-первых, не выходят за пределы требований, добровольно принятых во время принесения монашеских обетов. Во-вторых, требования эти свидетельствуют о том, что общество по-прежнему взыскует подлинного православия.

Общество, как ни удивительно, все еще хочет действительно сильного православия. Не того, мнимой мощи которого могут хоть как-то повредить танцы захожих молитвенниц на солее. И вовсе не устраненного из политического поля, — напротив, присутствующего на этом поле. Православия, которое бы высказывалось по ключевым вопросам в духе христианства, нестяжания, любви, прощения. Подающего моральный и нравственный авторитет. Говорящего полиции, что пытать граждан — недопустимо. Говорящего смело в лицо правящей власти, что подтасовки на выборах — дело не богоугодное. Утверждающего, что коррупция — зло. Что покрытие преступлений на любом уровне — не меньшее преступление, нежели совершенное изначально.

Однако, будучи частью нынешнего государства Российского, Русская православная церковь больна всеми теми же пороками, как и все остальные общественные институты. Сама коррумпирована, сама ищет выгод, сама не хочет подставляться перед властью, дорожа дорогими подарками — имуществом, которое принадлежало некогда Российской православной церкви, и которые ныне передается РПЦ по закону «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения, находящегося в государственной или муниципальной собственности».

Вопрос о законности преемственности РПЦ к той церкви, которая когда-то им владела — это вопрос о власти по Фуко: власть не дают, ее берут. Даже не берут — а просто конденсируют. РПЦ сконденсировала власть быть преемницей прежней церкви, — значит, как бы ни выводили ее деятельность из деятельности официальной «советской церкви» со времен предстоятеля Сергия Страгородского, взяла вместе с властью на себя и ответственность.

Однако эта ответственность для РПЦ — ненужное обременение, навязанное вместе с нужной собственностью. Заветы Сергия Страгородского, руководившего церковью во время реальной смертной опасности для клириков и верующих, сохранить себя ценой своего голоса, теперь просто состоят в том, чтобы отказаться от своего голоса ради приобретения большего богатства, большего влияния. Показательно, что священник, критикующий современную власть, спрашивающий, а стоит ли принимать от нее эти подарки, говорит о современной власти как о наследнице той, которая разгромила церковь в начале XX века (см. выступление священника Феодора Людоговского «Прислушаемся к антиклерикалам»).

Покупая церковь передачей ей собственности, современная светская российская власть нисколько не заинтересована ни в том, чтобы ей читали морали, ни вообще в сколько-нибудь сильных позициях церкви. И тут она встречает со стороны церкви полное понимание и готовность обслуживать ее интересы.

Еще идет гражданская война 1917 года. Образ врага церкви до ужаса похож на образ врага власти в период выборов. Инспирированный из-за рубежа и проникнутый тлетворным влиянием западных неправильных ценностей, он ненавидит сильную Россию с сильным православием. При этом, мухлевание на выборах, преступления против основных свобод человека, совершаемые властью, и духовное крышевание безобразий, которое осуществляет церковь, — гражданину страны, подлинному патриоту, должны быть, очевидно, понятны как необходимое зло. И здесь же риторика «инспирированных из-за рубежа настроений» уживается с готовностью государственной власти разместить базу НАТО в Ульяновске.

Просто, у нынешней власти нет никакой внятной идеологии, никакой государственной идеи, кроме самой примитивной идеи собственного благополучия. Для этих целей годится любая ситуативно выгодная риторика. А что у нее с логикой — неважно. И если церковь ее в этом поддерживает, то завтра нас ждет либо (положительный сценарий) новый русский православный протестантизм, либо (сценарий отрицательный) православие совсем уж маргинальное, сектантское, полукатакомбное-полуинтернетное.

Были с Севком на небольшой прогулке с Лили и двумя ее внуками.

Трудно называть по имени людей, которые вдвое старше тебя. Отчеств у них нет, «тётя» прибавлять не принято, да и как-то странно…

Моя статья на Правмире. Называлась сначала — «Радикальная непримиримость христианства». Радикальная непримиримость — в требовании прощения, которое оно нам предъявляет. Во всяком случае, мне думается, что предъявляет. Конечно, может быть много интерпретаций, почему христианство предъявляет нам совсем другое. Это понятно…

Сегодня мало кто не задается вопросом, насколько далеко должна простираться способность христианина к прощению. Понятно, что далеко. Обыкновенно, способность христианина к прощению должна простираться дальше, чем способность к прощению, которой обладаем мы сами. Сосед должен прощать нас больше, чем мы способны простить соседу.

Во Флориде «добровольный наблюдатель» за порядком в районе Джордж Циммерман застрелил подростка-афроамериканца Тревона Мартина. Был записан звонок Циммермана в 911: «Этот парень тут не к добру, точно вам говорю. Он обдолбан или типа того. У него что-то в руках, я не знаю, какие у него дела. Он возвращается ко мне, чтобы меня проверить. Он вытаскивает что-то из-за пазухи… Уходит. Как эти выродки всегда уходят от ответственности».

Диспетчер: Вы что, следуете за ним?

Убийца: Ага.

Диспетчер: Мы не нуждаемся в том, чтобы вы за ним следовали.

Потом пространство и время, пока остающееся без следов записи.

Затем еще звонок в 911 — свидетеля, который не видит, что происходит, — не хочет высовываться. Но слышит крики парнишки о помощи. Пытается вызвать кого-то на помощь. Выстрел. Истерика свидетеля:

«Он погиб, он погиб, он лежит на траве».

Диспетчер: Послушайте, только потому, что кто-то лежит на траве…

Свидетель: Нет, он погиб, он погиб.

Убийцу не арестовали. По законам Флориды, если кто-то чувствует себя под угрозой (как чувствовал себя Джордж Циммерман, о чем свидетельствует его звонок), он вправе применить оружие с целью самозащиты. Это называется – «стоять на своей земле».

Если к вам в дом приходят люди, угрожают вам, вы вправе убить их. В порядке защиты своей жизни и жизней своих домочадцев. Флорида распространяет закон «стояния» на любую территорию, не только на вашу собственность. К вопросу об оправдании того, кто защищается, кто почувствовал свою жизнь в опасности, добавляется «польза сомнения» — всякое сомнение должно пониматься в его пользу.

Поднялись родители подростка и адвокат, а также медиа. Подросток не лез в окно, не ломал ограду, не нападал. Убить подростка только потому, что тот показался подозрительным, следовать за ним, застрелить его и не оказаться за решеткой — это, в терминах адвоката и медиа, расизм.

Отец Циммермана — вероятно, сам тоже Циммерман — вступился за сына: сын так далек от всяческого расизма, как только можно вообразить. Он ни за кем не следовал и никого ни на что не провоцировал.

Соединенные Штаты Америки в массе – страна протестантская, позитивистски настроенная в отношении религии, христианская в самом модернистском смысле слова. К минимуму сведена обрядовая, мистическая, литургическая сторона религии, разветвилось немыслимое количество церквей разных толков – от огромных мега-черчей до крошечных соседских комьюнити. Нет, возможно, ни одного вопроса, по которым у двух церквей было бы единое мнение, — ни по вопросу женского священства, ни по вопросу однополых браков, не говоря уже о глубоких богословских вопросах.

В воскресенье, последовавшее за убийством, верующие надели «худи» – расслабленные куртки с капюшоном. Практически – униформу повседневной одежды в Соединенных Штатах. Именно худи показалось подозрительным Джорджу Циммерману. А также то, что подросток нес в руке. Позднее выяснилось – пластиковую бутылку с напитком и конфеты «скиттлс».

Событие превратилось в событие национального масштаба в США. В худи облачились знаменитости и политики. Худи стало символом протеста против несправедливости. Стали символом протеста также «скиттлс».

Президент Обама сказал: «Если бы у меня был сын, он бы выглядел как Тревон».

Конгрессмен Бобби Раш, надевший худи в Конгрессе во время выступления, был со скандалом выведен из зала, однако успел донести свою мысль: худи – не значит хулиган.

Журналист Джеральдо Ривера, осмелившийся сказать: «На худи лежит такая же ответственность за смерть Тревона, как на Джордже Циммермане», — и посоветовать родителям латиноамериканских и чернокожих подростков запретить детям носить худи и заодно короткие штаны, — подвергнут остракизму.

Журналист Пирс Морган, попытавшийся дать слово второй стороне, с презрением назван непрофессионалом и изжарен заживо под лучами собственных софитов.

То ли закон Флориды, позволяющий «стоять на своей земле» с оружием в руках, даже если человек не защищает свою личную собственность, будет изменен, то ли дело будет рассматриваться в федеральном суде, то ли Циммерман сам будет в опасности всю свою жизнь от каких-нибудь мстителей, если его не привлекут все-таки к ответственности.

Ясно одно – так же, как и в России, в Штатах судьбу подозреваемого решают медиа, а не суд. Кейси Энтони, убившая свою двухлетнюю дочь, была оправдана в суде, но ведет жизнь изгоя, и присяжные, вынесшие оправдательный приговор, все пострадали по-своему – у одного разрушены семейные отношения, второй сожалеет, что принял участие в этом деле, и все они без исключения были прокляты в интернете.

В России сейчас обсуждается дело с брянским ребенком девяти месяцев, убитым родителями ударом о кровать, — в интернете проклятия с пожеланиями самых страшных наказаний виновным, написанные по-русски.

Другими словами, всякое дело, всплывшее сегодня, при нынешнем развитии средств информации, в общественном доступе, несет предполагаемому виновнику угрозу его жизни, свободе и безопасности несравненно большую, чем дело, рассматриваемое без особенной огласки, обыкновенным порядком, в суде.

Громче всегда раздаются голоса, требующие линчевания, наказания ремнем, ссылки, публичной казни, повешения, четвертования и пыток. И их всегда больше, этих голосов. Люди в этом отношении проявляют поразительное единодушие – что в Америке, что в России.

Примечательно, что в ситуациях с насилием роль жертвы в случае огласки переходит к тому, кто осуществил насилие. Но новая жертва, жертва не меньшая, чем та, которая была замучена первоначально, уже не вызывает ни в ком никакого сочувствия.

Не берусь судить, правильно это или неправильно. Понимаю возможные аргументы в пользу безоговорочного осуждения – они неотразимы. Аргументы такие: как бы вы поступили, оказавшись на месте, главным образом, матери или отца первой жертвы – той, кто кричит о помощи, когда ее истязают? И к кому никто не приходит? Попросили бы вы затем милости убийце?

Навряд ли, навряд ли. Не будем обманываться. И общество нас не осудит. По всем законам Хаммурапи, мы будем правы.

А ведь христианство требует от нас прощения. Под силу ли такое сверхчеловеческое прощение – реальному человеку? Или христианство требует заведомо неисполнимого? Или тут христианство неправильно понятое, а правильно понять его можно только в контексте Ветхого Завета, Новый Завет доставая только тогда, когда это более выгодно?

В безоговорочном, непримиримом требовании прощения, наряду с другими неисполнимыми требованиями, – сила христианства. И тут же залог того, что оно всегда гонимо. Залог его вечного неуспеха в мире, и залог его неистребимости. Если бы христианство было «успешно», сподручно и посильно, это было бы что-то другое. Бизнес-проект, управляемый эффективными менеджерами.

Христианство дает радикальнейший метод разрешения от застилающей глаза ненависти – метод едва ли не непосильного человеку прощения. Метод, которым, две тысячи лет спустя, мы по-прежнему не владеем.

http://www.pravmir.ru/granicy-proshheniya/

«Я уже хочу постоять три часа в пробке на шоссе Энтузиастов».

Продолжаем с Георгием Цеплаковым растянувшийся на много дней разговор о «Pussy Riot», вычищая в промежутках между чрезвычайно замедленными, благодаря разнице во времени между Остином и Екатеринбургом, ответами колючки из-под ногтей. Я настаиваю, что «Pussy Riot» — юродивые сегодня. Георгий говорит, что это совершенно не так.

Современные исследователи юродства едины во мнении, что юродство закончилось с институционализацией безумия в России. Однако, это не так. Безоглядность, с которой юродивые говорили правду царям, имеет ту же природу, с какой в дальнейшем борцы за свободу страдали сквозь тенета карательной психиатрии. Юродство не закончилось в Византии или в Средневековой Руси. Оно продолжается здесь и сейчас.

На выходе из «Nordstorm» вечером стояли, ожидая родителей и личных шоферов, молодые люди и девушки 14-17 лет. Родители привозят их в молл, снабжая карманными деньгами, видимо, с утра, а вечером подбирают. Девушки и юноши стояли группами, и их постепенно разбирали, как из детского сада. Лягушатник для подростающего молодняка.

Вот эта книжка Лизи Харрисон, которая про шоппинг. Одна из многих таких книг про шоппинг. Описывает жизнь девушек, которые с тинейджерского малолетства уже все в этом. Их досуг состоит в бесконечном исследовании бесконечных супермаркетов.

Зарабатывая большие деньги, человек, скорее всего, занят двумя вещами: во-первых, он зарабатывает, а во-вторых, в оставшееся, сравнительно небольшое время, он эти деньги тратит, потому что они взывают быть потраченными. Это образ жизни.

То есть он не идет на амазон или там озон и не покупает библиотеку. А если идет, то покупает в один клик совершенно гениальную библиотеку, которую я своими глазами видела как-то раз на озоне. Библиотека была составлена из не представляющих никакой библиографической ценности, огромными тиражами изданных в Советское время книг. (А книги-то там может и были хорошие.) Полный неликвид, который есть в каждой постсоветской квартире. Например, Расул Гамзатов в 5 избранных томах. Может, Расул Гамзатов и прекрасный поэт, но 5 увесистых томиков в библиотеке книжек на 200 явно избыточны. А все, чтобы человек не мучился, какие книги ему покупать, а так, для общего антуража обставить специально отведенную под библиотеку комнату — так как в противном случае, для других, то есть, целей этот хлам просто некуда деть. Цена была соответствующая: немыслимая для конкретно этого набора книг.

Прекрасный знаток литературы, а также знает, где остановится, — как сказал один из гостей Гетсби, перебирая не разрезанные тома в библиотеке хозяина.

Глеб говорит, что с точки зрения экономической науки, шатание по моллам ничем не хуже процесса постижения научной проблемы, а также духовного самосовершенствования под названием «выкопала в библиотеке исчерпывающую книжку о развитии психоанализа».

Может, первое и с точки зрения душевного здоровья полезнее. Но оно все равно же хуже, это понятно же. Хотя чем именно хуже — этого так просто не объяснишь.

В России не совсем то же самое считается классической английской прозой, что в Америке. Например, Джейн Остен, Шарлотта и Эмили Бронте в России, по-моему, никогда не воспринимались серьезно, как авторши женской сентиментальной литературы, хотя и законодательницы жанра, а здесь они считаются классиками совершенно наряду с Диккенсоном, Элиотом и Мэри Шелли, вовсе не авторами второго ряда.

Дочитала книжку Лизи Харрисон (Lisi Harrison) «Friends for Never» («Друзья наникогда»). Страшно популярная и плодовитая писательница. Популярная среди, надо полагать, девочек-подростков. Меня и привлекло главным образом фото на обложке: девочки-подростки в том возрасте, когда еще не ушла детская неуклюжесть, но уже появилась взрослая грация, еще их красота больше обещает, чем являет, хотя как только когда красота войдет в полную силу, главное очарование уйдет. Такой очень короткий момент, когда волосы блестят сильным естественным блеском, и светится от нежного персикового пушка кожа. Люди переживают этот период лет в 12, 14, 16 — страшно рано. Потом уже никогда к этому невозможно вернуться никакими ухищрениями прогресса и увертками косметологии. В общем, хорошее фото…

Просыпаясь сегодня, поймала себя на мысли, что читаю «хенд-мейд» книгу — якобы обычно такие книги пишут роботы. И это в сущности правильно. Давно пора глубокий внутренний мир шопоголика показывать автоматическим образом. Сюжетные ходы давно известны, а дальше дело рандомного подбора слов в границах имеющихся грамматических конструкций, — главное, не забыть добавить в программу два десятка названия фирм.

Только что дочитала один из ранних романов Фолкнера — «Москиты». Ранние его вещи, как я слышала, отличаются большей прозрачностью, вообще же он использует несуществующий английский (как любят эти писатели), английский необычайной сложности, красоты и изысканности. Такое впечатление, что он избавился от всего багажа часто встречающихся слов и просто стал писать языком сложным. На самом деле, это не так. Во-первых, простых слов там намного больше, во-вторых, конкретно в этой книжке одни и те же редкие слова так же часты, как обычные слова современного газетного английского в газете. Я уже писала об этой особенности языков различных писателей: как бы они ни были разнообразны, а все-таки содержат одни и те же слова, для Фолкнера «Москитов» это, во всяком случае, «vague» (по одному на 2-3 страницы), «sepulchral», «ineffable», «somnolent» и т.д. Есть и совсем редкие слова, которые я до этого встречала один-два раза, и те, которые я видела впервые.

По сложности словаря, Фолкнер и Апдайк пока для меня самые затейливые английские-американские писатели, потом пожалуй Фитцджеральд и Вудхауз, потом — это уже простые — Хемингуэй и Роллинг. Когда читаешь по-русски, просто не обращаешь внимание, какие именно слова использует автор, — есть только общее впечатление: либо радуешься, читая, либо, наоборот, скучаешь. Язык имеет огромное значение — трудно читать книгу, написанную скудным языком, даже если в плане экшна, саспенса и сюжета там все в порядке. Или, если нетрудно читать, то трудно удержать в памяти.

«Москиты» полны разговоров двух экзаменующих реальность интеллектуалов, но их наблюдения безнадежно устарели. Они касаются того понимания «искусства», которое современному миру более не присуще, — как возвышенной деятельности, позволяющей человеку проникнуть в тайну жизни и проч., то есть, может быть, это все еще вовсю присутствует, но уже страшно банально, а тогда, видимо, еще таковым не было. Поэтому книгу спасает не пласт наблюдений, а характеры. И вот они мне все понравились, — я всем сочувствовала.

Сегодня в церквях Америки верующие надели худи в память о подростке, которого застрелил Циммерман (писала об этом случае). Во время звонка в 911 Циммерман упомянул, что ему кажется подозрительным худи, в который (в которое?) одет подросток. Такая куртка с капюшоном — в Техасском университете продают на каждом шагу.

Медиа взялись за Циммермана всерьез, и, видимо, его ждет судьба Кейси Энтони — парии, изгоя, с которым общество не хочет более иметь дела. Кейси Энтони оправдал суд в убийстве двухлетней дочери, на том основании, что все доказательства не пересекли границу рационального сомнения. Суд оправдал Кейси Энтони, но общество ее не извинило: члены жюри подвергнуты остракизму, сама она скрывается от глаз и, по слухам, пригрела собаку. Она не может найти работу, не хочет принять контракты, которые ей предлагают — бешеные деньги за выступление по телевизору. Очевидно, понимает, что журналисты спросят то, чего не спросили в суде.

В этом смысле, интересна разница происходящих процессов. В России общество кричит: отпустите вы этих несчастных — но суд, видимо, впаяет им по полной. В Америке закон говорит: если кто-то кажется тебе подозрительным, пойди и убей его (в целях собственной безопасности, не забудь только звякнуть по 911 и сказать — «это все не к добру, парень возвращается, чтобы меня проверить»), а общество говорит — он убил человека только потому, что тот был одет в худи.

И одевается в худи. А в русские церкви никто не пришел в разноцветных носках на голове с дырками для глаз, подобных тем, которые были на «Пусси Райот».

Пока не пришел?

Я ошиблась в своей оценке письма верующих Патриарху. Что и без письма Патриах бы призвал к милости к Pussy Riot. Понятно, что выступления Всеволода Чаплина и распространяемое по церквям письмо с просьбой наказать по всей строгости не могли, в общем-то, совершаться без его ведома. Однако, оставалась надежда.

Патриарх сказал: «Появляются люди, которые оправдывают это кощунство, минимизируют его, стараются представить это как некую забавную шутку, и печально, и горечью сердце мое разрывается, что среди этих людей есть те, кто называет себя православными».

Вот поэтому церковь и не имеет сегодня никакого морального авторитета в обществе: потому что никакого практического примера, морально-нравственного, церковь не подает. Примера, который можно было бы видеть в жизни, а не читать в священных книгах.

Этак дойдет — в лучшем случае — до протестантизма в России: безрелигиозного, по сути, христианства, христианства «современного человека», выхолощенного, как могло бы быть христианство робота. Без исповеди, без причастия, без особого языка разговора с Богом. «Окей, Бог, ты мне сегодня нужен», — как говорит, описывая свой молитвенный опыт, моя подруга протестантка Катя. С Богом без посредников. По беспроводной связи. Потому что как же доверять посредничество человеку, который ничем от тебя не отличается? Так же по-человечески оскорбляется, так же долго таит обиду, так же не прощает, так же настаивает на своем праве просить жертвы, а не милости. Небесная церковь поругаема не бывает, — ей что.

И Pussy Riot тут уже не в фокусе. Они уже не повод, они сделали свое дело. Кликуши или юродивые — уже не важно. И не важны их мотивы. Важны их жизни, как жизни любых живых существ, — грешников, праведников, оступившихся ли, совершивших ли своеобразный юродивый подвиг.

Но самое грустное, что не видно той общественной силы — видимо, ее попросту нет, — которая могла бы вмешаться в происходящее. Если все блогеры в едином порыве напишут: Свободу Pussy Riot, все провозащитники скажут на всех полуподпольных радиостанциях: Остановите политический произвол, если сделают десятки репортажей мировые телеканалы — ничто-ничто не окажет никакого влияния на происходящее. А еще говорят, «инспирированные из-за рубежа», «госдеп», — разве что незримый небесный госдеп вмешается, а так — ничего. Колесо: зубчатое, чугунное, тяжелое, ни стронуть его с траектории, ни застопорить.

Только и надежда, что на Богородицу.

Посмотрели вчера «Моя дорогая Клементина» — по праву фильм в золотой коллекции. Он и для этих годов так ничего себе, не смотря что черно-белый. Один момент бы пересняли сейчас, или вырезали, если бы — когда громилу с пистолетом оглушает главный герой. Поднимает на ноги и говорит — пошел вон, индеец. Типа, грязные индейцы громили бары в винном угаре и сигаретном чаду. Белые люди нет, не громили. Они их сначала обезвреживали, потом отпускали, болезных, восвояси.

Большая пропагандистская работа была проделана — по идеализации пастухов: ковбоев. Вот хорошая пропаганда. Вечная.

Алексей Навальный задумал проект: объяснить инертному народу, что «Единая Россия» — партия жуликов и воров. А то народ не знает.

Главный упор Навальный предлагает сделать на перехват теле-радиосигнала в регионах. Вместо вечерних новостей вам покажут самопальный ролик про то, какой нехороший Путин и как нас всех обманывает «ПЖиВ». Очевидно, что за этим последует быстрый суд над конкретным исполнителем и долгий некрасивый виток его надломанной судьбы.

Механизм такой: по телевизору вместо «Счастливой жизни» вдруг всплывает агитка, столько же нужная телезрителю, как пользователю интернета нужно окно рекламы, выскочившее при посещении сайта. В раздражении зритель стучит по телевизору. Может быть, с интересом посмотрит, может быть, раздраженно плюнет и пойдет на кухню набрать новую тарелку чипсов. В том или ином случае, создатели агитки не считают телезрителя способным самостоятельно разобраться в политических событиях. Примерно так же, как не считают действующие власти его способным к самостоятельным решениям.

Обсуждая технические детали прямо в открытом доступе в интернете, специалисты рассказали, что человека с аппаратурой перехвата отследить и отловить несложно. Он будет удирать в валенках через лес, садиться в машину, его догонят некрасивые люди и за однодневное детское удовольствие в жанре «Тимур и его команда» азартный, стремящийся что-то сделать хорошее, партизанящий молодой человек получит язву желудка, вскрытые передачи с воли, синяки, а также иск на оплату стыренного рекламного времени в прайм-тайм.

Алексей Навальный напишет у себя в ЖЖ, который посещают сотни тысяч человек, еще об одном узнике совести, которого оппоненты, а то и сторонники, тем не менее, окрестят мелким преступником и будут тоже правы. За это мелкое преступление, тем не менее, отмотают на полную катушку, не подлежит сомнению, — просто потому, что оно политическое.

«Добрая Машина Правды», называет автор свой агитационный проект. Хотя понятна ирония, название годится и для антиутопии. Машина правды доброй не бывает.

Вдохновение подчерпнуто из фильма «V значит Вендетта». Революционер V в нем взламывал новости и рассказывал, что делать. Навальный тоже должен использовать маску для пущего драйва. Только V избрал с самого начала противозаконный путь. Он убивал для своей цели. И знал с самого начала, что вместе с победой он должен погибнуть. Там все было цинично и цельно. А здесь всё наивно-романтически и, к тому же, непоследовательно. Сам Навальный тоже будет перехватывать сигнал? Ему тоже можно готовить прощальные шерстяные носки?

Надеюсь, Навальный откажется от идеи. В противном случае, станет понятно, что вездесущий госдеп в лице господа бога решил его слить за ненадобростью.

12 лет — слишком долгий срок, чтобы медленно развиваться в крупного политика, если в душе не сгас революционный огонь. Но если перекалечишь судьбы хотя бы дюжине своих соратников, то гарантировано останешься в истории. Другой вопрос — в каком качестве. Явно не в качестве следующего президента РФ.

Навальному не повредил взлом почты — все, что ему предъявляли его оппоненты, не особенно сказалось на его репутации в глазах сторонников. И вот такие, мягко говоря, неосторожные предложения. Романтические — это в лучшем случае. В прочих случаях — просто провокационные.

Во Флориде некий Циммерман застрелил подростка-афроамериканца. Записан звонок Циммермана в 911: «Этот парень тут не к добру, точно вам говорю. Он обдолбан или типа того. Он возвращается ко мне, чтобы меня проверить. Он вытаскивает что-то из-за пазухи… Уходит. Как эти **ки всегда уходят от ответственности».
Диспетчер : Вы что, следуете за ним?
Убийца: Ага.
Диспетчер: Мы не нуждаемся в том, чтобы вы за ним следовали.

Потом пространство и время, пока остающееся без следов записи.

Затем — еще один звонок в 911, свидетеля, который не видит, что происходит, — не хочет высовываться. Но слышит крики парнишки о помощи. Пытается вызвать кого-то на помощь. Выстрел. Истерика свидетеля:
«Он погиб, он погиб, он лежит на траве».
Диспетчер: Послушайте, только потому, что кто-то лежит на траве…
Свидетель: Нет, он погиб, он погиб.

Убийцу не арестовали. По законам Флориды, если кто-то чувствует себя под угрозой (как чувствовал Циммерман, о чем свидетельствует его звонок), то вправе применить оружие с целью самозащиты.

Поднялись родители подростка и адвокат, а также медиа. Подросток не лез в окно, не ломал ограду, не нападал. Застрелить подростка только потому, что показался подозрительным, и не оказаться за решеткой — это, в терминах адвоката и медиа, расизм. Отец Циммермана — вероятно, сам тоже Циммерман — вступился за сына: сын так далек от всяческого расизма, как только можно вообразить. Он ни за кем не следовал и никого ни на что не провоцировал.

Но меня интересует не это. А то, что ключевые моменты жизни и смерти несчастного подростка были записаны на пленку. (Или 911 использует MP3-файлы?) Сначала монолог убийцы, затем — монолог свидетеля. У Оруэлла герой мог спрятаться от Большого брата в одной точке в собственной комнате, где его не было видно. В современном мире нет места, где спрятаться. Если твое преступление не записано на видео или аудио, то это только по временной неразвитости систем связи. Они наверстывают с каждым годом, и скоро никаких лакун, в которых можно не только творить преступления, но и просто существовать, не останется.

Большой брат — это социальные сети. То есть мы сами. Все мы. С айфонами наперевес, одинаковыми айфонами, все пользователи которых делают одинаковые инстаграммы, выполняют одни и те же действия: регистрируются на геолокациях, сообщают фейсбуку где, с кем и когда они были, ведут банковские операции и скачивают фильмы и музыку. Все, что нужно совершить для контроля общества будущего такого рода — это сделать айфоны не только такими умными, чтобы те стирали всю память по щелчку из центра, но и лишить их способности распознавать определенную информацию. Не отображать то, на чем лежит печать правообладателя, а также экстремизм, наркоманию, педофилию, расово неверный, а равно не соответствующий истинной религии контент. Неспроста же современные поисковые системы хотят перестать простукивать пиратский интернет.

Конечно, всегда есть надежда, что на сегодняшний день старомодный айфон, бывший и оставшийся адекватным 2010 году зенита своей славы, отомрет, поскольку умер его родитель. Но пока другие марки связи из кожи вон лезут только, чтобы дотянуться до эппла с его айфонами и айпадами, безобразно обезъянничают и выпускают подделки, которые хороши всем, кроме того, что они не оригинал. И никто не предлагает ничего нового. Но если новое, уже не с полуокруглыми, а с квадратными кнопочками, будет предлагать еще больше безобидных развлечений, еще более детально разработанное и интересное для заполнения самим субъектом досье, еще более правильный, цивилизованный и очищенный от экстремизма интернет — то он составит реальную конкуренцию продукции эппл, что-то по-настоящему желаемое потребителями, одним миллионоголовым Большим Братом.

А остальным прямая дорога в аидовы подвалы какой-нибудь глубинной сети, которую будут отображать только старые гробы-компьютеры. В пределе, она тоже отомрет рано или поздно, но перед этим выдержит серию партизанских боев. Наконец, в мире не будет места ничему противоправному, нелегальному, нелигитимному, антизаконному и неблагому.

Сева освоил сравнение.
1. Лорен рыжая, как лиса.
2. Вентилятор как бетономешалка (венкиванки как мампамамайпайя).
3. Кошка ходит, как собака.
4. Мотоцикл как квадрацикл.
5. Трактор как экскаватор.
А также,
6. Как дяди играют в баскетбол, олени играют яблоками.

Я думаю, этому помогла наша старинная игра: ротик у Севы, как вишенка, нос у Севы, как морковка, бровки у Севы, как пшеница, животик у Севы, как мячик, руки у Севы, как ветки, ноги у Севы, как столбы, глаза у Севы…
- Как мигалки! — подсказывает Сева.
Севины сравнения мне нравятся больше. Я не осознавала, например, что самолет — как вертолет.

Вчера была в университете на отделении славянских и европейских штудий, познакомилась с преподавателем факультета Надей Клейтон.

Она приоткрыла мне механизмы, по которым работает нынче это отделение. Много интересного. В частности, финансирование университета сократили за год на 12 миллионов долларов, из которых основное пришлось на долю гуманитарных и языковых факультетов.

В сущности, это правильно, я считаю. Чтобы выучить язык, например, занятия обычно только мешают.

Хотя, Лиз мне позже сказала, что ее отец, преподаватель биологии, сетует на грамотность студентов. Говорит, эссе стали никакие.

Надя едва ли не единственная, кого я видела в Техасе в будний день в красивом платье, в туфельках и с браслетом. Платье было вязаное, волосы у Нади волнистые. Получалось, что она вся такая мягкая. Надя специалист по Толстому и чрезвычайно увлекшись поговорила со мной о юродстве у Толстого, — о Грише, который близок к детям. И об отношении к юродивым со стороны взрослых как о чем-то, что проявляет их. Маменьку, как человека восторженного, чистого, наивного, однако испытывающего сомнения, и к тому же не хотящего ссоры в семье. Не может же человек просто так носить вериги — что-то же это да значит. И папеньку, который находит удовольствие в том, чтобы докапываться до маменьки. Тизить, практически.
- Троллить, — сказала я и добавила. — Как сказали бы сейчас.
- Пожалуй, — согласилась Надя.

Надя родом из мест, близких к Ясной Поляне — из Калуги, закончила Калужский педагогический университет.

Просто сама просится к жизни небольшая антиутопия (назовем ее «2024″) про то, как в далекой стране Зазимбабве побеждает на выборах президентов уже известный этой стране спаситель отечества. Его поствыборная программа: просто — жить хорошей жизнью. Потихоньку качать из страны нефть и газ. Из того, что озвучивается — меры для блага граждан: анонимность в интернете, запретить СМИ рассказывать об ужасах нашей жизни и заставить их, лучше законодательно, рассказывать о наших достижениях в науке, технике и образовании, в образовании — ну, составить рейтинг вузов, в котором определяющей позицией будет размер взятки декану за поступление на факультеты, в патриотическом воспитании — по церквям распространять циркуляры, чтобы верующие могли подписываться под призывами распинать за оскорбление чувств верующих.

Кстати, «чувства верующих» нужно определить в каких-то более конкретных понятиях. Чтобы ввести их в конституцию. С этим, конечно, будут сложности, потому что как верифицировать чувства? Ну можно, например, под чувствами верующих следует понимать чувства, испытываемые каким-то одним верующим. Верховным Эталонным верующим. Его нужно назначить из победителей, из числа тех священников, кто доказал, что им стоит давать приходы, так как они собрали под призывами «распни инакомыслящего» подписи более 50% прихожан. По аналогии с доказавшей свою эффективность моделью, в соответствии с которой губарнаторам даются губернии, где более 50% избирателей проголосовали за единственно верную партию и единственно верного кандидата.

Безусловно, нужно ввести уголовную ответственность за потребление наркотиков, узаконив принятую практику подбрасывания наркотиков неразумным, не согласным с линией партии и правительства отщепенцам, хулиганам, педофилам, художникам, писателям, журналистам и карликовым политическим деятелям. Карликовым, потому что, к счастью, в интернете они до больших все равно не вырастают. Вырастают только в телевизоре, а телевизора им давать не надо, так как они вовсе не работают на процветание отечества, а только на его кровавое разрушение, что является их подлинными мотивами.

Госнаркоконтроль этого государства нужно наконец переименовать, в соответствии с его истинным назначением, в Крышнаркокортель. Наркотики надлежит распространять более активно, чтобы больше граждан оказалось в заложниках. Не нужно делать исключения для медицинского использования наркотических веществ. Вкачали наркотик в бессознательном состоянии в больнице — подлежишь заключению. Лучше, чтобы такой закон имел рекурсивное действие во времени: всякий, когда-либо употребивший наркотик, всегда теперь будет под большим вопросом. Под наркотиками нужно понимать также чай, кофе и шоколад. Наркоманов, развивших зависимость, следует принудительно стерилизовывать.

До выборов будущий президент Зазимбабве, само собой, будет обещать оттепель. «Нас улышали!» — несли плакаты роботы на гусеничном ходу на крупнейшей площади. После выборов он выпустит указ: считать, что гражданин не в состоянии принимать самостоятельно никакие решения. Законодательно регламентировать, к какому полу должен притягиваться гражданин. Что он должен есть по каким дням недели. Что он должен писать в фейсбуке. Ввести лицензирование кухонных ножей и топоров. А лучше принудительно заменить ножи и вилки в кухонном хозяйстве на пластиковые. Подряд такой замены на сотни миллионов зазимбабских долларорублей подлежит распилу аффилированными предприятиями. Вообще, узаконить аффилированные с правительственным аппаратом предприятия. Выпустить указ: тот, кто не приходится родственником следующих лиц (список), не имеет права на средства производства как таковые. Узаконить коррупцию. Размер взяток, приличествующих тому или иному чиновничьему разряду, нужно вешать на дверях приемных. Это позволит самим чиновникам избегать уголовных дел, возбужденных по принципу «не по чину берешь».

Портрет такого государства лучше нарисовать в жанре судебного разбирательства. Вот идет, положим, суд над государственными преступниками, продавшимися Обамбамовщине. (Должно быть государство-антипод нашему государству, где все неправильно: граждане считаются вправе сами принимать решения, конечно же, не все вообще граждане, а только сертифицированные. Тем не менее, и в таком виде это уже рассадник мировой заразы, который, по-хорошему, надо бы уничтожить, но в таком случае некуда будет выводить деньги, негде учить деток и некуда ездить отдыхать. Поэтому пока прогрессивные зазимбабвцы воздерживаются.)

Продавшиеся Обамбамовщине преступники собрались числом больше трех (а именно, вчетвером) на одной из площадей и возложили цветы к портрету террориста, взорвавшего метро. Они утверждали, что террорист никакой не террорист, а их товарищ и бывший одноклассник, что он не мог совершить взрыва, поскольку в описываемое время находился на побывке у матери в деревни, что он всегда высказывался в пользу президента и спасителя отечества, а кроме того, на свободе у него осталась семья — беременная жена и ребенок. Первое суд не считает возможным вносить в материалы дела, поскольку свидетельства матери и очевидцев нельзя счесть удовлетворительными. Второе есть основания расценивать как провокацию. А третье и вовсе не соответствует более действительности: ребенка забрали в детский дом, а беременную жену на 7 месяце абортировали — оглушили в подъезде и отвезли в абортарий.

Роботы-полицейские с номерными знаками NB134 и PR321 задержали приспешников террористов на месте преступления — у портрета с красными гвоздиками. Поэтому состав преступления не обсуждается: обсуждается только мера пресечения. На срезах материи во внутренних карманах джинсов задержанных граждан нашли тяжелые наркотики в лошадиных дозах.

На суде приспешники террористов, они же сторонники насильственного свержения государственного строя, все отрицали. Они утверждали, что наркотики им подбросили. Они написали коллективное письмо Верховному Эталонному верующему с просьбой за них вступиться и распространили его в ЖЖ. Они утверждали, что номерные знаки полицейских роботов, допрошенных по их делу, не совпадали с теми, которые были у них записаны. Суд отмел возражения как смехотворные, а какие-то просто не расслышал.

Следущим шагом предатели родины пригласили корреспондента из Обамбамовщины, который снял о них сочувственный сюжет. Корреспондент, впрочем, не все понял в зазимбабвском тексте и рассказал мировой общественности, что права роботов ущемляются. Мировая общественность уже привыкла и отреагировала вяло. Официальное же зазимбабовское телевидение показало сюжет, снятый прыгающей камерой в темном полуподвале, где люди, похожие на приспешников террористов, получают неразборчивые денежные знаки их рук, на которых крупным планом в свете стоваттной лампочки успели показать татуировку латиницей: «Slava Obambamovschchine!» Эту татуировку, как известно, сделал в пору обучения на Зазимбабскологическом факультете известного Обамбамовского униерситета нынешний посол Обамбамовщины в Зазимбабвии.

Какой же финал? Понятно какой. Приспешников террористов избивали, пытали, морили голодом и содомировали в тюрьме, от чего один скончался, второй повесился, третий сошел с ума, а о судьбе четвертого ничего не известно. Комитет защитников правосудия четвертый год добивается справедливости. Президент отвечает, что виновные в жестоком обращении с осужденными уже наказаны. Действительно, возглавлявший расследование робот SS541 отстранен от должности, которую занимал в прокуратуре. Но неотвязные защитники правосудия обнаружили, что теперь он с перебитыми номерами возглавляет Осколково — новый наукоград, соцветье передовых достижений нанолысенкологии. Они утверждают, что робот TP189, пытавший пособников террористов, втихаря назначен эталонным верующим по Разнодарскому району. Они доходят и до того, что рассказывают, будто робот DD345 стал советником президента под личиной обыкновенного миксера, в обязанности которого входит взбивать коктейли.

Так называемые «защитники правосудия», как ясно любому слушателю станции «Стабильность-FM», на деле являются защитниками кривосудия. Они явно не понимают, что суд должен вершиться не по писанным законам, а по неписанным моральным принципам. Они на деле тоже являются сторонниками насильственного свержения государственного строя. Только хомякобандерлоги могут не понимать этого.

Однако, Обамбамовщина запретила названным роботам въезд в парадиз седьмого уровня. Представитель Зазимбабве назвал это ущемлением прав роботов, противоречащим уложению по предоставлению соответствующего техобслуживания первым среди равных (См. от Отверта, 14:5). Обамбамовщина не давила, так как Зазимбабве в обмен предложил свою молчаливую лояльность в готовящемся со стороны Юга нападении на Обливию, права роботов и людей в которой находились в особенно бедственном положении, что, по мнению сенаторов Обамбамовщины, нуждалось в срочном военном вмешательстве.

Так называемый «Комитет по защите правосудия», состоящий на сегодняшний момент из одного хромого старичка с проплешинами и катарактой на правом глазу, к тому же в юности рыжеволосого, а также одной припадочной дамы сорока лет в платье в горошек и с побитой молью, драной ондатрой на воротнике, ничего, кроме здорового смеха, у жителей Зазимбабве больше не вызывает.

Добро победило. Зло наказано. Хэппи-энд.

У соседа отменили занятие по случаю плохой погоды: вечером ожидался дождь. Днем — 23 градуса тепла. Ну, вот вечер, дождь… Не такой уж и дождь. Торнад вроде в Техасе особых не бывает. Может, я чего не знаю.

Перечитала «Великого Гетсби» на языке оригинала, — велик. В русском тексте от меня ускользнуло — а может быть, я тогда как-то по-другому читала — вообще забавно, что ничего перечитать в принципе невозможно: можно только прочитать всякий раз совершенно новый текст — в русском тексте ускользнуло, что книжка проникнута грустным юмором.

Вот прочитала вчера, как они хоронили этого Гетсби, как никто, кроме его отца, одного друга и одного случайного знакомого, не был на похоронах.

На днях узнала, что погиб еще в августе один мой знакомый. Вообще-то человек одинокий, он навряд ли бы собрал при других обстоятельствах на своих похоронах много народу, но он погиб какой-то странной, украденной, смертью: пропал, а его не хватились, умер в собственной квартире, в тридцать с лишним лет. Стариковская смерть: и не сразу его обнаружили, и не делали вскрытия, и родственники смогли приехать только через 2 недели, — отца с матерью уже не было в живых. Так что на похоронах был только один его друг. Собственно, я даже не думаю, что он был его другом — хотя я не знаю. Но скорее, приятелем. Если верить тому, как они общались. Тем не менее, этот приятель занимался похоронами. Другие, может быть, более близкие друзья, не занимались. Не такое уж необычное дело, в сущности.

В книжке лил дождь для пущей грусти, — в литературе, в кино и в компьютерных играх на кладбищах всегда дождь.