почта
  блог
  ссылки
другое

Василина Орлова

Избранные интервью С этой стороны диктофона
 
проза
стихи
альбом
статьи
 

     

 

«Московские новости» № 33 (24.08 - 30.08.2007)

Василина Орлова

Александр Проханов: "Свобода слова - фикция"

МН: Вас много спрашивают о каких-то насущных вещах. Я бы хотела, если позволите, обратиться к вопросам общим, мировоззренческим. Какое место в вашей жизни занимает религия?

Проханов: Мои предки - молокане, и родовыми преданиями, таинственной субстанцией, связанной с родом, фамилией, являлось молоканское сектантское русское загадочное прошлое, которое меня формировало - не религиозно, но метафизически. Молоканский мир - что-то связанное с беловодьем, язычеством, нечто нонконформистское, выводящее русское сознание в катакомбы, в бега, в поиски недостижимого. Молокане перешли в баптизм. Прохановская фамилия - баптистские лидеры. Вспыхнуло русское баптистское явление. Русское, потому что предлагало футурологию, создание коммун, города Солнца в Крыму. Один из моих дедов ездил к Ленину с прошением предоставить территорию - построить общину, своего рода рай на земле.

МН: Но вы православный человек?

Проханов: Я православный человек. На первых курсах авиационного института я изучал авиационные ракетные двигатели системы наведения и оказался в Пскове совершенно в другом ландшафте, который весь дышал русской христианской культурой. Мир церквей, крепостей, живые носители этих состояний - монахи, священники. Я был погружен во все это, ошеломлен красотой, глубиной. Спустя много лет, когда я окончил институт, поступил в НИИ, бросил свою профессию, ушел в лесники, я оказался среди природы, среди деревень. Лес упирался в стену Новоиерусалимского монастыря, и я оказывался лицом к лицу с грандиозной русской таинственной святыней. Суровое никонианство. Я еще не понимал, кем я стал, но познакомился с удивительным человеком, который так же, как я, был беглецом от цивилизации. Отец Лев Лебедев - тогда он увлекался йогой, но уже работал в музее на территории монастыря, находился под воздействием этих божественных камней. В начале 70-х он меня крестил. Его рукоположили, он менял приходы, был восходящей звездой в то трудное время. Не могу сказать, что я абсолютно воцерковлен, но для меня храм - очень значимое место, и вся моя духовная жизнь, вплоть до сегодняшних дней, связана с Христом. Если говорить древними текстами, око мое к Богу слезит.

МН: Как вы считаете, каково значение объединения Русской православной церкви и Русской православной церкви за рубежом, которое состоялось 17 мая нынешнего года?

Проханов: Объединение церквей транслировалось в общество не догматически или богословски, а социально, как примирение эпох. Оно не объяснялось как полное торжество романовской эпохи над советской империальной. Наоборот, объединением подчеркивалось сращивание страшных рубцов и швов. Существует РПЦ, включая нынешнего Патриарха, который берет основания своему служению в советское время. Он же не был гоним, он был в числе церковной номенклатуры. Среди советской церкви огромное, подавляющее число, по существу сергианцев, людей, которые заключили компромисс с советской властью. Не последователи патриарха Тихона, но люди, готовые сотрудничать со Сталиным, с обществом, большевиками. И нынешняя церковь вовсе не отреклась от своего советского периода, не сменила формацию иерархов. Напротив, она стала праздновать сталинскую советскую победу, чтить по церковным праздникам, она вводит в свой пантеон советских мучеников. И летчик Талалихин, и Зоя Космодемьянская, и двадцать восемь панфиловцев, и генерал Карбышев - русские люди, которые крестились кровью на полях сражения, они отдали свои жизни за Отечество, за Родину, значит, и за Христа. Они рассматриваются не как атеистические фанаты, бессмысленно и глупо погибшие на бойне, а как святомученики. Церковь советских времен продолжала взаимодействовать с властью, которая сгубила массу душ - и монахов, и белого духовенства, и иерархов, и просто ревнителей Христовых, она не покаялась, не отреклась. Зарубежная церковь начинала как церковь Деникина и Врангеля. Ушедшая вместе с белой армией, она была церковью Власова, и какая-то ее часть молилась за победу немецкого оружия, за Гитлера. Когда с Германией было покончено, эта церковь, чья основная кафедра, штаб-квартира, была основана в Штатах и ангажирована американцами, участвовала в холодной войне. Конечно, в Штатах эта церковь жестко контролировалась. Она не призывала сбросить ядерное оружие, как некоторые из наших замечательных диссидентов, но находилась в конфронтации, обслуживала магические технологии нашего противника, направленные на Россию советскую. Две эти церкви сошлись во взаимодействии, не предъявили друг другу претензий. Достигнута договоренность не раздирать одежды, не теребить раны.

МН: Как, по-вашему, православие сегодня - прежде всего традиция или оно должно нести идеологический, политический заряд?

Проханов: Поскольку православие носит универсальный характер, совокупно оно является частью идеологической, политической, военной жизни. И открытой, и закрытой, катакомбной, сокровенной. В России церковь, пережив мучительные семьдесят с лишним советских лет, восстала и пользуется поддержкой власти. Власть хочет сделать ее частью своей идеологии, и церковь идет во власть, может, искушаясь. Но что прикажете делать, когда она была разгромлена, а сейчас власть предоставляет ей землю, деньги, монастыри, приглашает к своему застолью. Как ни странно, в советское время за счет страшных гонений, разгромов, усекновения глав церковь приобрела проникновенное святоотеческое звучание. Святые мученики, убиенные в эти годы, пополнили наш религиозный пантеон, сделали церковь церковью духовной, воинствующей, богооткровенной.

МН: Что вы думаете об усилении роли политического ислама в мире?

Проханов: Ислам играет мощную нарастающую роль, потому что перерос в чистую метафизику. Ислам - это государственность, оружие, война. Мощные военные радикальные технологии. Ислам политизирован. Никакого "чистого", кафедрального ислама нет. Ислам становится центром духовной силы современной цивилизации. На фоне угасания огненных субстанций, связанных с небом, абсолютом, Богом, в западном мире ислам демонстрирует нарастание этих субстанций. Он объясняет человека в абсолютном контексте божественного. Ислам - творящая религия мира, и в России она представлена очень серьезно. Ислам советской тишины, советской дряблости наполняется энергиями. Всё будет зависеть от того, будут ли в России предъявлены технологии, которые позволяют сочетать религии, этносы, культуры, пространства, народы, различные религиозности с разным уровнем развития, соединяя их в симфонию. Либо будет строиться технократическое государство. Это, конечно, приведет к серьезной конфронтации.

МН: И какой вариант наиболее вероятен?

Проханов: Еще год назад слово "империя" казалось негативным, сейчас, безусловно, переходит в положительный политологический термин. Не без заслуг вашего покорного слуги.

Стыковка космических отсеков цивилизаций

МН: Не так давно Владимир Путин призвал "не тратить время" на поиски национальной идеи. Действительно ли такой поиск есть нечто сродни развлечению, национальному виду спорта? Или, может быть, идея уже существует в сформулированном виде?

Проханов: Система представлений, ценностей, укладов, методологий, этических, культурных, религиозных, которые позволяют выстоять тому, что называется Россия, - это цивилизация русская, назовем ее так, с большим, конечно, приближением. Она складывалась в период первой империи, в период Псковско-Новгородского правления, и потом на протяжении всей русской истории каждый раз попадала в беду, когда умирала оболочка окружающей цивилизации и рушилась очередная империя. Угрозе полного, тотального уничтожения подвергался весь народ в целом, вся историческая судьба. И каждый раз цивилизация, как куколка, была окружена новым коконом. Кокону давали новое название, идеологические формулы. "Москва - Третий Рим". "Самодержавие, православие, народность". Красный смысл, мировой коммунизм. Сегодня национальная идея необходима и желанна. Она будет выстраиваться не в лабораториях, станет результатом гигантской самодеятельности всего русского народа, будет добываться на стапелях, на энергетических станциях, в новом демографическом буме, который сейчас заявлен. В столкновениях с Западом, с Китаем. Затем будет превращаться в формулы духовидцами, философами, богооткровенными политиками.

МН: Вы считаете, что столкновение с Китаем безальтернативно?

Проханов: Нет ничего неизбежного. Столкновение с Китаем возможно, оно и происходит в скрытом виде. Контакт фронтов и армий налицо - технологический, этнический. Он носит характер мягкого проникновения, но может возникнуть в более жестких формах. Все зависит от искусства русских политиков.

МН: Вы верите в искусство русских политиков?

Проханов: Я просто являюсь одним из этих политиков. Это не вопрос неверы, а моей собственной национальной жизни.

МН: Кто из философов оказал на вас наибольшее влияние? В ваших произведениях находят следы Николая Федорова, например. Вы можете с этим согласиться?

Проханов: Федоров оказал на меня сильное влияние. Больше, чем кто бы то ни был. Вообще русские космисты мне близки. Хотя я увлекался античной философией, отцами-основателями философии. Я диалектику изучал не по гегелевским томам, а по "Письмам изучения природы", так, по-моему, называлась герценовская вещь. Я узнал учения Канта. Мне нравится Юнг, Хайдеггер. Вообще я кое-что знал. Может быть, не столь глубоко, как философ, но я знаю, в каком углу, на какой полке в философской библиотеке найти ту или иную книжку.

МН: У Федорова, насколько я понимаю, одна из основных идей - восстановление во плоти умерших. Это, конечно, не Грабовой, тут очень сложный момент, своя парадигма апокатастасиса - представления, что все спасутся. Один из ваших молодых критиков как-то сказал, что ваш космизм - советского плана, космизм до появления компьютеров, дотехнологический. Или, если так можно выразиться, допостиндустриальный.

Проханов: Я думаю, что космизм компьютера, нанотехнологии, генной инженерии ничем не отличается от советского космизма. Наука, оперирующая почти живой материей, в состоянии предложить такие формы вторжения в жизнь, что эти формы могут овладеть тайной жизни. По Федорову, очень приближенно - жизнь в принципе можно было бы фабриковать. Как бы создавать. В жизни присутствует не одна химия или физика полей - в широком смысле присутствует божественное, духовное, метафизическое. Для поля духовного, поля благого Россия очень благодатная страна: такое количество несчастий, горя, слез, крушений, какое она испытала, видимо, не испытала ни одна страна. Россия является резервуаром боли и горя, значит, и сострадания, искупления. Бездонной, как Байкал, наполненной энергией. Соединение технократизма западного, машинного, умения проникнуть в корпускулу на уровне гидрации, создать нанотехнологические формы, а с другой стороны умения одухотворить эту машину, превратить глиняного Адама в живое существо - на этом построена федоровская идея. Запад создаст глиняную оболочку, а Россия вдохнет живой дух, и произойдет воскрешение мертвой плоти.

МН: Какого вы мнения о современных западных мыслителях, о Фукуяме, Хантингтоне? Считаете ли вы, что столкновение цивилизаций неизбежно?

Проханов: Столкновение цивилизаций происходит. Оно шло ведь не с 80-х годов. Крестовые походы, столкновение орды, неславянских племен. Внедрение угрофинского в славянское. Столкновения происходили без применения ядерного оружия, сейчас могут протекать с применением жестоких форм. Не вижу ничего трагического. Одна цивилизация, так сказать, инкрустирует себя в другую, болезненно или безболезненно. Что такое Америка? Сплошная мозаика. Вторжение самых разных цивилизаций, будь то ирландская, романо-саксонская, либо с юга, с Мексики - и этот очень мощный подсос продолжается все время. Внедряются цивилизации индейцев, инков, ацтеков, и уже американский юг - это зона древнейшей индейской цивилизации. Африка, Китай и Япония, иудейский мир, мир Месопотамии. В нынешних западных цивилизациях существуют фрагменты других цивилизаций, и это говорит о том, что столкновение может произойти очень мягко, как некие стыковки. Кругом китайские колонии, в Северной Америке они являются стыковочными отсеками: может причалить корабль китайской цивилизации. Так и в России. Я думаю, что эти философы очень умны, но ими пользуется прежде всего военно-промышленный комплекс. Используя их идеологемы, он оснащается батальонами, дивизиями и космическими группировками.

МН: Допустим, Пятая империя пришла на смену прежним формациям. Будет ли это демократическое государство? Суверенная демократия?

Проханов: Ее придется еще наполнить реальным смыслом. Чтобы она состоялась, в ней должна быть, конечно, известная доля централизма, потому что до этого жидкая лепешка растекалась по евразийским пространствам. Появление зачатка империи должно быть суверенной демократией.

МН: Но нет ли тавтологии в формулировке "суверенная демократия"?

Проханов: Нет. Кстати, демократия и империя не являются противоположностями. Франция была республикой и империей одновременно. Америка, которая в принципе демократическое государство - империя, огромная и глобальная. Наполнить нашу империю реальным содержанием еще предстоит.

МН: Вы сказали, что это будет самодеятельность народа...

Проханов: Да, когда народу дадут имперское задание. Я полагаю, что скоро его дадут.

МН: Но это вопрос государственной воли?

Проханов: Во многом. Когда появится задача от государства, набравшего достаточно сил, чтобы давать задание, народ включится в исполнение, и посмотрим, какие условия будут наиболее благоприятны. Может, потребуется новый мобилизационный проект. Если настанут грозные времена, централизм будет носить милитаристский характер. Тогда - прощай, свобода слова.

МН: И вы легко смиритесь с этой потерей?

Проханов: Я? Мне так надоело брехать! Я был бы рад вместе со своей страной погрузиться в целый век молчания. Работать молча, писать молча. Свобода слова - фикция. Я же знаю, как ведут себя монахи. Если мы станем народом-монахом и наложим на себя обет молчания: Для меня свобода слова не является абсолютной ценностью.

МН: Кого бы вы могли назвать из идеологов, писателей, поэтов, философов, кто предпринимает шаги по созданию "нового кокона" национальной идеи?

Проханов: Это всё увеличивающаяся когорта. В какой-то момент мне казалось, что я одинок, но это неверно: рядом со мной работает Кургинян, блестящий мыслитель абсолютно советского, красного толка - супермен, грандиозный человек. Его антипод - Дугин, новый евразийский имперостроитель. К этому подошел Глеб Павловский. Виталий Третьяков, с которым мы когда-то вместе ездили в Штаты и вели дебаты в разных аудиториях. Теперь мы практически на одних позициях. В культуре возник целый пласт молодых писателей, имперских романистов. В Питере - школа, возглавляемая Крусановым. У меня сейчас выходит роман, который так и называется - "Пятая империя", где феноменология пятой империи помещена в беллетристическую форму. Думаю, и президент Путин работает в том же направлении.

МН: А вы и вообще прослеживаете в романах главным образом становление идеологем в беллетристических формах.

Проханов: У меня же нет другого инструментария: я не философ и не математик, я - незаконченный пропагандист. В русской традиции - наполнять беллетристические тексты идеологией. Что такое Достоевский, Толстой? Радикально идеологизированные художники.

Перенесение порток с гвоздя на гвоздок

МН: Как вы считаете, нужна ли цензура на современном этапе? Или, возможно, следовало бы спросить, есть ли такая лакуна, такой зазор, где бы цензуры на самом деле не существовало?

Проханов: В девяностые годы был плюрализм во всем: экономике, политике, культуре, информации, идеологии. В этом плюрализме практически погибла страна и погиб народ. Тысячи разных смыслов сталкивались и превращали в крупу общественное сознание. Стала нарастать централистская тенденция. Предлагается реализовать формулу "одна страна - одна история". Это неизбежно, это и есть цензура. Я не думаю, что монополия государства на книгопечатание была бы восстановлена так, как было при Ленине, Сталине и при Советах. Но унификация представлений будет происходить. Если мы будем заниматься общим большим делом, мы должны подходить к нему с общими представлениями о смыслах.

МН: Как вы относитесь к попыткам переписать историю, которые предпринимаются в последнее время, особенно когда дело касается Великой Отечественной войны?

Проханов: Переписывание истории неизбежно. История - не наука, а идеология. Все крупные исторические трактаты от Карамзина и даже от Нестора, летописца, включая Ключевского, Костомарова и "Краткий курс ВКП(б)" - это все модели, которые служили делу власти. Поэтому переписывание истории - дело нормальное.

МН: Что, и с этими акцентами?

Проханов: Все девяностые годы были антисоветскими, когда вышибался семидесятилетний отрезок истории. Многие хотели восстановить связь времен, а на самом деле разрывали историю на невосстановимом уровне. Задача - вписать в непрерывность истории советский контекст. Предстоит объяснить, что в советской истории является важнейшим: ГУЛАГ с его насилием и жертвами или Великая Победа, которая по существу определила развитие не только России, но и всего человечества. Здесь не придется выбирать между тем и другим - придется объяснить Победу через ГУЛАГ. Придется объяснить, почему только великая, страшная, надрывная концентрация и мобилизация, через которую производилось насилие, обеспечивала форсирование создания военной индустрии, мобилизационный проект под названием "Великая Отечественная война".

МН: Запад ставит перед собой задачи прямо противоположные.

Проханов: Запад и будет говорить, что Россия - страна рабов, уродов и идиотов, история России - тупик, в России существует несколько Россий. Запад использует историю как часть враждебной нам идеологии. Историю набивают определенным количеством стратегических фактов, и каждый раз переосмысливают в интересах политического субъекта.

МН: Запад будет говорить, что существует несколько Россий. А современные российские партии, одна из которых называется "Единая Россия", другая "Справедливая", третья "Великая", не способствуют такому умозрительному расщеплению и дроблению?

Проханов: Это скорее дробление грядущих целей. К сожалению или, может, во благо, цели не формулируются стратегически - они политические. Правящая партия, "Единая Россия", пока еще довольно бессмысленная, будет медленно наполняться смыслами, причем верховными, вершинными, властными. А все остальные партии будут ее аранжировать - коммунисты, Жириновский и "Великая Россия". Я не исключаю, что если у них есть реальные идеологические центры, то можно найти огромную общность в их представлениях о будущем России.

МН: Но коммунисты уже не возьмут реванша?

Проханов: В той форме, в которой они сейчас пребывают, - вряд ли. Все попытки модернизировать компартию на протяжении девяностых ни к чему не привели. Компартия сегодня лишена идеологического потенциала, но левое движение в России никогда не умрёт.

МН: Периодически заговаривают о том, что Ленина пора вынести из Мавзолея.

Проханов: В народе есть грубая поговорка: перенесение порток с гвоздя на гвоздок. Это не прибавит мощи нашему стратегическому флоту, не подвинет нас к созданию нанотехнологических производств, не увеличит рождаемость. Это все суета, часть организационного оружия, которое направлено против нас. Я бы оставил Ленина там, где он лежит. Я бы не срезал звезды с Кремля. Жалею о том, что восстановили Иверскую часовню - мне нравилось, когда на Красной площади было два въезда для танков: как справа, так и слева.

МН: Жалеете, что восстановили Иверскую часовню?

Проханов: Ну а зачем, если она была сломана? Восстановили бы в другом месте. Сейчас вся страна покрыта церквами. Я бы хотел, чтобы страна была лучше покрыта атомными станциями. Одна церковь - одна станция. Вот это был бы баланс.

МН: И одна школа.

Проханов: Ну, или один университет. Атомные станции могут быть воздвигнуты, только если будут открыты новые университеты, возникнут новые технологии. Кстати, если и церкви будут открываться в таком количестве, а уровень нашего духовенства будет столь же невысоким, это ни к чему доброму не приведет. Конечно, все иерархи озабочены тем, что развитие церкви идет экстенсивно, и храмы не наполняются священниками, которые могли бы привлечь своим пастырством, и много храмов пустует. Хотя, конечно, прекрасно, что строятся церкви, а не концентрационные лагеря. Или казино. Но число казино, наверное, сравнялось с числом церквей.

Кто вы, мистер Проханов?

МН: Я, может, не задала вам какого-нибудь вопроса, в ответ на который вы бы хотели что-то озвучить?

Проханов: Вы не задали главного вопроса. Не спросили: "Кто вы, мистер Проханов?"

МН: Действительно. Так кто же вы?

Проханов : Ich bin der Geist der stets verneint. Так ответил, конечно, дьявол Фаусту. Я дух, который все отрицает. Но нет. Я дух, который все утверждает.

МН: И для которого не важна свобода слова.

Проханов: Для меня важна свобода молчания.

МН: Однако для человека, который так говорит, вы на удивление много присутствуете в медийном пространстве.

Проханов: Я появляюсь там, чтобы создать огромную фигуру умолчания. Одну огромную сокровенную сущность, которую не выразить и не передать.

 

С этой стороны диктофона С той стороны диктофона

 

 

 

 

 

logo
Василина Орлова

дизайн сайта:
радизайн
© 2007

cih.ru