Проза    Василина Орлова


Пасьянс 
  | стр. | содержание
  почта
  форум
  ссылки

 


стихи
графика
статьи
другое

 

Были времена, когда пасьянс раскладывали на горизонтальной плоскости, проще сказать, на столе, а нынче карты передвигают на плоскости вертикальной, то есть на экране. Настасья сидела за компьютером и меланхолично перемещала виртуальные двойки и семерки, укладывая их всякий раз на карты рангом повыше. Трудно сказать, какие обрывки образов витали у нее в голове эти полчаса, что она тратила так легко и бездумно.

Ей тридцать два. Тридцать два – это не двадцать три, и даже не двадцать семь. Она одинока и равнодушна. Конечно, многое еще впереди, конечно, сетования покажутся смешным тем, кто обратился лицом на закат, как поется в популярной песне, но вообще-то, когда женщина обнаруживает, что ей за тридцать, ее лицо неизбежно ощущает легкое дуновение старости, овевающей отныне всю ее фигуру, целиком.

Она много раз уже ловила себя на расплывчато-нежных мыслях, когда видела на улице упакованного в скрипучий комбинезон бутуза, который идет, держа своего взрослого папу или маму за палец, и подпрыгивает, как надутый мяч, и что-то еще поет при этом, жует варежку и глядит по сторонам. Все-то ему интересно: и подвыпивший трамвай, кренящийся на повороте, и обледенелые ступени магазина, в которых отражается неоновое сияние, и собака с хвостом, словно побитым молью – все волшебно преображается в глазах карапуза, он видит совсем другое. Что едва ли поддается описанию. Настасья думала со смутной завистью о тех взрослых, которые имеют счастье учиться у своих детей, и эта звериная зависть, в которой не было ни грамма от фальшиво «доброй», «белой» зависти, порой доводила ее до исступления.

Каков же расклад? Настасья похоронила маму два года назад, как ни кощунственно, но она думала, что вздохнет с облегчением – не тут-то было, неожиданно для нее самой, прошибло чувством вины. Друзей нет, перспектив тоже.

– Алло…

Только телефонная трубка осталась та же. С трещиной поперек пластмассового корпуса, в память о давно минувшей ссоре. Настасья уже перестала ее замечать, но вот пальцы натыкались снова и снова. Давно пора поменять хоть аппарат телефонный-лягушку. Если уж не номер…

В трубке голос Таньки, срывающийся в вопль:

– Насть, приезжай.

– Что там еще стряслось?

– Я, кажется, убила своего мужа.

– Ты что, Татьяна, с ума сошла?

– Ничего я не сошла. Я убила своего мужа. Ой, Господи, Господи… Приезжай. – Татьяна всхлипывала и размазывала слова.

– Спокойно. Возьми себя в руки, я сейчас буду.

Настасья нарочито спокойно, однако же не медля, собралась и вышла. В лифте ей вспомнилось, как однажды, много лет назад, Таня вот так же срочно вызывала ее – совсем по другому поводу. Она намеревалась танцевать джигу на столе обнаженной, и ей срочно нужны были соучастники и свидетели. Тогда-то она и свела знакомство со своим теперешним мужем, впрочем, первым и наверняка последним. У них не все ладилось: случалось, ругались, да и поколачивали друг друга. Так что и теперь ничего серьезного, надо думать, не происходит. Но всякое может быть, и тревога Настасью не отпускала.

Еле миновав дремучее метро, Настасья бегом ринулась к подъезду подруги, поскальзываясь, со змеящимся длинным шерстяным шарфом и растрепанными волосами.

Старушка у подъезда, которую она немного оттолкнула, чтобы не застила путь, заругалась вослед: «Куда прешь-то, совсем ослепла? Вот молодежь пошла, ни тебе к старшим уважения...»

Отвечать было недосуг: Настасья жала на кнопку вызова лифта, и так вдавленную до упора, плюнула и побежала вверх по лестнице, уже задыхаясь: возраст, блин! Бабка: молодежь, говорит. А уже и одышка появилась.

Татьяна распахнула дверь перед самым носом, чуть не сшибла Настасью. Бледная. Шевелит губами.

– Наконец-то!

Настасья прошла в глубину квартиры прямо в сапогах. Дверь в спальню была закрыта, она подергала ручку, позвала:

– Иван! Иван!

– Ох, я боюсь, что он уже умер, – запричитала Татьяна, – я совсем случайно, понимаешь, случайно ударила его, мы просто поспорили, он снова понес о политике, я этого уже совсем не переношу, ну, я и стукнула его, совсем слабо, а он вдруг зашатался и упал – видно, сознание потерял… Потом позвонила тебе, он вроде очнулся, ушел в спальню, заперся там, и не отвечает, и… Ох, я боюсь, не было бы ему худо…

От нее пахло вином. Настасья заметила на журнальном столике рюмку и решила, что Татьяна решила подкрепить свои силы после несчастного случая.

– Прекрати, Татьяна! А чем ты его?

– Да вот, я же говорю, случайно совсем…

Татьяна показала на большой тяжелый кованный подсвечник, который подарила им два года назад на десятилетие совместной жизни Настасья.

– Понимаешь, я его подняла, вроде как просто пригрозить, это была шутка, а он так дернулся, случайно, случайно он подвернулся. Ох, как неудачно все получилось…

Татьяна села в кресло и обхватила голову руками, позвала тихонько и жалобно:

– Ваня!..

– Так, марш на кухню, выпей там пять капель валерьянки и завари чай покрепче. Все будет хорошо. Кровь была?

– Ой, – Татьяна стала испуганно озираться. – Нет, не было крови. Ему вот сюда удар пришелся, – Татьяна ткнула палец в гущу собственных волос.

– Ладно, ладно, все в порядке…

Настасья спровадила Татьяну на кухню и постучала в дверь спальни.

– Иван, открой, это Настя. Открой, Иван, пожалуйста.

Сквозь щели двери ползло одно ватное молчание.

– Ваня, пожалуйста!..

Через минуту или две раздался голос:

– Входи. Но только ты одна.

– Да, да, Ваня, только я.

– Слава Богу, – выдохнули на кухне и умолкли.

Дверь на секунду приоткрылась, впустив Настасью, и снова захлопнулась.

Иван, в мятых брюках, в майке, рельефно обрисовывавшей выпуклый животик и складки на боках, открывающей покатые, как у женщины, плечи и поросшую курчавым волосом грудь, с красным лицом, взъерошенный, сел на край большой супружеской кровати и сунул руки между колен, как студентка на экзамене.

– Настена, так жить нельзя. Я подаю на развод.

– Погоди, Иван, сначала успокойся, пожалуйста.

– Какой-то бред. Я уже совсем перестал чувствовать себя мужчиной. За что меня так унижают?

– Перестань, Ваня, со всеми бывает. Вы поссорились, Татьяна вспылила, она ведь очень эмоциональная женщина, вот подчас и дает волю своему гневу, но поверь мне, ее лучшей подруге, она очень любит тебя.

– Мне все равно. Ты сама не знаешь, что говоришь. Какая мне разница, что она меня любит, если она не может элементарно держать себя в руках?

– Ваня, поверь, это все преходяще. С возрастом люди начинают обуздывать свои эмоции.

– Я ничего не желаю слышать, – сказал Иван, вытянулся на кровати и накрыл бок скомканным одеялом, обнажив кусок белой явно не вчера стиранной простыни с голубыми полосками. – Я сам в себе разуверился. Ты даже не подозреваешь, что такое, каково мне. Когда мужчина бьет женщину, это недопустимо и гнусно, но когда женщина бьет мужчину – выходит за всякие рамки понимания. Ведь у нас не в первый раз, как ты знаешь…

→ следующая страница скачать и напечатать напечатать всё

 

 


 

1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
   

logo
Василина Орлова

 

дизайн сайта:
радизайн © Семён Расторгуев


© 2005