Проза    Василина Орлова


ВЕЛОСИПЕДНАЯ ПРОГУЛКА 
   | стр. | содержание
  почта
  форум
  ссылки

 


стихи
альбом
статьи
другое

 

 

Там и тогда просыпаясь утром, обычно практически сразу, без потягиваний, принимаешься за какую-нибудь работу. Вообще, в каждом дне была какая-то работа. Надо было полить огурцы, перетаскать тыквы в указанное дедом место, нарубить на специальной машинке корм свиньям, воды принести - никто не застаивался без дела, и физическая нагрузка, пусть у нас ее было меньше, чем у взрослых (тогда были в мире взрослые, подумать только, а сейчас буквально на кого только не взглянешь, все взрослые чуть ли не младше тебя), но все-таки она была и у нас. И была именно как набор ежедневных обязанностей, а не просто игры и развлеченья на свежем воздухе. Дударков ведь деревня, точнее, село, а не дачный поселок.

Не знаю, что мне еще надо сделать, как мне еще об этом сказать - и кому, - смогу ли я когда-нибудь все описать уже так, чтоб не возвращаться? Непонятно. Письмо способ вытеснения, конечно, во всяком случае, для меня, и вот я пишу, а до сих пор умудрилась не проговориться о том, что действительно волнует и что действительно важно или может быть важно.

В Дударкове много и сытно ели, с аппетитом, обильно, я уже писала про все, про все, осталось только по второму, третьему, миллионному кругу, а вечером я выводила из сарая двухколесную развалину, дедов велосипед, он был черный - какая разница? - как это какая, ведь он был черный, совершенно по правде черный, и я помню об этом, может быть, я уже многих важных вещей не помню, вещей гораздо важнее, но масть того велосипеда я помню отлично, там, в сарае, были и другие, например, двоюродного брата, моего тезки Василия, или бабушкин - он был красный - да какая разница? - а такая! Он. Был. Красный. Красного цвета. Тот - черный, а этот - красный. А Васькин велик был синий, и на спицах у него была намотана тоненькая цветная проволока, и когда колеса крутились, она мелькала. Я долго не могла научиться ездить на велосипеде. Боялась.

Выводила дедов велик, он был всех хуже, но другие могли кому-нибудь срочно понадобиться - съездить в магазин, на почту, на рыбалку, а этот понадобился бы в последнюю очередь, и поэтому я брала его, чтобы никому не мешать и чтобы обо мне подольше не вспоминали.

А и так не вспоминали - мы были предоставлены сами себе, в сущности, и не сказать, чтобы нам не нравилось. К тому времени, как я начинала раздумывать о велосипедной прогулке, день уже близился к вечеру, но пространства еще оставалось достаточно, чтобы вернуться домой не совсем затемно. Дом на улице Крупской не вовсе хата с краю, но все же на окраине села, и через несколько минут я уже проезжала сельское кладбище, где, занавешенная березовыми ветвями до самой земли,где-то была и могила прабабки, куда мы ходили и там наверно впервые я вдруг подумала - и проч.

Мимо коровников, всегда надо немного зажмуриться, машины ездили редко, зажмуриваться потому, что в теплом летнем воздухе здесь возле коров их дыхания и мягких боков роились мошки, машины проезжали довольно редко, можно было ехать посередине дороги.

Открывались поля, вдалеке тянулись ряды пирамидальных тополей, поля, они были всегда каких-то удивительных цветов, не то чтобы желтыми или зелеными, а какая-то смесь и еще с синим, а мржет быть, небо, к которому к этому времени добавлялся всегда уже розовый и желтый. Было два маршрута, дорога становилась битумной - щебенка, политая битумом, он плавился на солнце и шины отбрасывали его брызгами на педали, на ноги, брызги даже доставали до шортов, потом это все не отстирывалось, открывалась развилка, ехать направо значило на берег речки в ивах, она была мелкая, коровы, когда паслись поблизости, забредали в нее, и там рос камыш, он не то чтобы шумел, как поется в песне, но пошумливал, шелестел так, шуршал, а верхушки этих самых камышинок распушались белыми лохмами, и еще он приводил на память пластмассовый камыш на панно в бабушкином доме, где еще были лебеди, тоже пластмассовые, кувшинки или лилии, олени и олененок, очень красивое панно, не знаю, куда оно делось.

Я рассматривала свою ногу или руку вечно в синяках и царапинах, и травинки. Травинки шевелились, как живые, и отбрасывали тени. На ноге был тонкий выгоревший пух, он шевелился тоже, и иногда между волосками ползла какая-нибудь заблудившаяся козявка, почти всегда почему-то зеленая. Можно было очень долго почти навечно сесть под ивой и непременно всегда бормотать какие-нбудь стихи, что, вероятно, глупо, но меня не останавливало это тогда не останавливает и сейчас когда я пишу об этом. Велосипед в тех стихах всегда превращался в коня, а какая-нибудь ворона в «серебром сверкнуло/черное перо/бросил с неба ветер/птицу злым углом/я ли отвернула?/птицу ль отвело?/» - и сейчас наблюдаю такие стихи у юных девушек, благо, все так открыто для обозрения, вот например в этих электронных записях, так неприкровенно, лишено покрова, прозрачно - так порой прозрачно, что, уж конечно, не помешал бы некоторый заслон. И очень стрекотали кузнечики, они так оглушительно свиристели, что порой казалось, что тебя обложили ватой в абсолютной тишине. Сидеть в корнях ивы, пока почти совсем не стемнеет, тогда - звякала цепь, она была всегда слабо натянута и по временам спадала, - поднять велосипед и двинуться в обратный путь, уже холодало, кожа покрывалась мурашками, и в начинающейся тьме занимался испуг, но это был страх неконкретный, не отравленный чтениями страшных историй в газетах, может быть, их было меньше? Может быть, газеты мне не попадались? С братьями на жарко натопленной печи всегда читали анекдоты из этих газет и рассматривали несмешные, наивные, невинные карикатуры.

Была еще дорога налево, там, на развилке, она вела в другие поля и нигде не кончалась, впадала в другую дорогу, крупнее, увереннее, а еще раньше - так было - мы все четверо - нас четверо всегда гостило у бабушки летом - все четверо, погодки, выбирались туда, за ферму, и, глядя на закат, говорили о жизни вполне всерьез и предавались мечтам, именно мечтам, слово это выбыло из употребления, в 19-ом веке взрослые мужчины не считали зазорным его использовать, а теперь и у девочки редко встретишь, если только она, боронибоже, не зачитывается поэтическими томиками. Поэзия ложь, читать ее надо осмотрительно и лучше потом… Попозже. У меня была мечта завести собаку розового коккер-спаниела, есть такой редкий окрас, почему коккер-спаниеля, неопрятную, глупую в общем-то собаку, этого я не знаю, тогда она казалась мне очень красивой, с ее волнистыми ушами, длинной шерстью, курносой мордой, мягкими лапами, небольшая размером.

И мечты всегда, конечно, сопрягались с Москвой, как мы приедем туда и будет новый учебный год и как я буду вести себя, что говорить, что делать, как я буду одета - тогда меня показно как бы не занимали вопросы одежды, я избегала обсуждений и надевала что попало, что давали, что покупалось, соглашалась, если принуждали участвовать в выборе, но внутренно не была равнодушна к тому, как выгляжу, такое странное сочетание. Принимать участие и заботиться об одежде казалось мне слишком по-девчоночьи.

Так вот, там в полях - густой дух высыхающей травы - стояли две или три длинных копны сена, их называют скирды, они стояли, монументальные, как египетские пирамиды на картинках, не шелохнувшиеся ни единой своей соломинкой, и сколько себя помню, всегда так стояли, то есть понятно, новые сменяли прежние, но место их было всегда там, а какое же, в общем, различие, та же ли самая солома или нового покоса, так вот, в нее можно было лечь, она кололась, но была теплая, как вода в пруду. Солома была теплая . В нее можно было лечь . И лежать.

 

→ следующая страница скачать и напечатать напечатать всё

 

 


 

1
   

logo
Василина Орлова

 

дизайн сайта:
радизайн © Семён Расторгуев


© 2006

 


cih.ru