Глава 1. Притаился

В одном из переулков близ Тверской стоял дом как дом. Там в квартире на пятом этаже, в полутемной прихожей, высилось грозное старинное зеркало. Оно удваивало вешалку с десятком разноцветных шарфов и зонтов, полку для обуви, паркет, бесцветные обои, кусок двери на кухню, украшенной витражом, и всякую мелочь вроде «ложки» с пластмассовой головой коня, которую, впрочем, еще называют «рожком».

— Убранный предмет в зеркале не виден. Зеркало не стремится отражать то или иное: видит, что дают. И, заметьте, не выказывает по этому поводу удовольствия или неудовольствия. Не разбирает. Отражает все.

— Кроме ударов…

Анна оглядывала комнату. Она была здесь впервые. Хозяина еще не было, их привел сюда Павел, который теперь прятал в карман ключи. Веников сел на стул, положил ногу на ногу и ссутулился еще сильнее. Анна хотела спросить: «Тебе вообще-то удобно, Семен?»

Сдержалась.

По стенам детские фотографии: домохозяин одно время преподавал в гимназии в Баку. Рисунки. И еще фотопортрет: светлое, летнее лицо в золоте соломенной скирды — Павел.

— Ты похож тут на Че Гевару.

— Там с обратной стороны есть надпись, на что я похож…

Анна осторожно отогнула глянцевый край. Рукой самого Павла выведено: «Недаром помнит вся Россия про день Бородина».

— А угадай, чьи рисунки?

— Марата?

Так звали здешнего обитателя.

— Нет.

— Что, твои?..

Зашуршал, закипая, чайник. Павел вынимал из пакета булки, печенья, конфеты, купленные здесь же, поблизости, в сверкающем электричеством и лепниной Елисеевском. «Дай поучаствовать», — сказала было Анна, потянувшись к сумке за кошельком. — «Нет, пожалуйста. Я сам. Нам же не просто так выдают, деньги надо еще осваивать… Представительские расходы». Веников все сутулился: он переживал сейчас плотные времена, жена рожала. Наверняка у него ни гроша.

Поднимались по лестнице, ненамеренно рассредоточась, как и на улице — Павел, Анна, Семен, — посмеиваясь, сказала:

— Между прочим, Веникову всякое лыко в строку. Смотри, как бы не описал встречу в одной из повестей…

Рисунок, пришпиленный в уголке за шкафом, был не очень профессиональный. Анна наметанным глазом видела легкую кривизну эллипсов, и вообще он был «недотянут» — светлый слишком.

Павел безостановочно говорил. Длинные темные волосы, щегольская бородка, ладный, лаконичный в жестах.

— Кому сколько кофе?

— Пол-ложечки, — откликнулась она.

— Пол-ложечки? Ты что, сердце бережешь?

— Знаешь, да…

В автомобиле двое. Парни.

— Ну и как насчет потусить сегодня вечером?

— «Флегматичная собака»? «Короткая юбка»? «Маккои»? «Петрович»? «Гоголь»?

— Кто из нас настоящий знаток клубной жизни — ты или я?

— Я всего лишь офисный клерк.

— Ага. А я — станционный смотритель.

— Плохо то, что все не по-настоящему с нами происходит. Вот оно и гаснет...

Сергей взял сигарету, подсветил зажигалкой с цветным стилизованным листиком острой марихуаны.

— А? Европа плюс. Чего ты сказал? Как — не по-настоящему?..

Музыка у Рамзана была в машине что надо: четыре колонки по углам. Оттого авто грохотало, как огромная консервная банка с железными детальками, катящаяся под уклон.

— Слушай, да уверни ты эту мутотень.

— А мне нравится.

— А мне не нравится.

— Так как не по-настоящему, я не врубился что-то.

Рамзан поискал, пощелкал пультиком, сделал потише. «Рукой проще, вот понты — обязательно пульт ДУ…» — невольно отметил Сергей.

— Ну не может же быть, чтобы это была жизнь, сам понимаешь.

Сергей вдунул дым тоненькой струйкой в приоткрытое окошко, в подсиненную неоном «Джекпота» морду улицы.

— Да, точно. Жизнь — когда «хаус», и стены обклеены газетой, и бар с пятьюстами напитками, и девочки на танц-поле. Это я прорубаю.

— Было бы слишком просто, хотя в такие моменты, на самом деле, ты уже вштыренный. На всякую тупку не пробивает. А вообще все — офисы, казино, кафе, витрины, лестницы, супермаркеты на километры, лестницы, переходы, паспорта, менты…

— Плохая ассоциация! Включи ассенизатор.

По той стороне улицы мимо «Версаче» шла длинноволосая.

— Гребанные пробки.

— Конечно, ты можешь сказать, что мы и так сжаты со всех сторон…

— В шесть часов вечера все еще на Тверской-Ямской — будь уверен.

— Но я сейчас говорю не об этом…

— А о чем же ты тогда, мать твою, говоришь?

— Это ты — мать твою, урод.

— Ну на каждый матюк нельзя обижаться, интеллигент ты хренов.

— Ладно, проехали. Не вмажешься все равно.

— А, пошёл ты.

— Пошёл ты.

→ следующая страница

напечатать всё

дизайн сайта:

© 2007

cih.ru