«Сейчас про масонов затрут», – подумала я какой-то чужой, нечаянной посторонней формулировкой, с легким, но и чуть азартным ужасом.

– Мученик – это особый чин небесной иерархии, – продолжал Виктор Викторович. – Он мученик с момента, когда предал душу Господу. А не с момента, когда его признает специальная комиссия. Тут стали разговоры разговаривать в том духе, мол, а был ли мальчик. А он крест отказался снять, люди ему молятся, иконы мироточат. И не нужно никаких особых свидетельств, никаких дополнительных чуд. Он не святой-монах, прославленный боговидением, а воин-мученик. Тут другое. Должность другая у него.

– Нет, ну а что же, вы совсем, что ли, отказываете католической церкви?..

– Не так всё просто, не так всё просто! – перебил он. – Ох и непросто всё!.. Верим ли мы в истинность нашей церкви? Вот как вопрос-то стоит. Таинства нашей церкви благодатны? Да. Других церквей таинства безблагодатны, ведь так? Так?

– Я не знаю.

– Ну а как же? Ведь это логика цивилизационного развития!..

Пробка стронулась, и часть речи потонула в реве застоявшегося мотора, а когда снова стихло, Виктор Викторович перешел уже на ИНН и действительно костерил масонское правительство.

Но и Василий, к моей оторопи, поддержал этот разговор, вдобавок предупредив:

– Алена, ты не думай, пожалуйста, что это специфический такой вот патриотический бред. Ничего подобного. Это все происходит реально. И ведь с годами тенденции будут только усиливаться. Для государства уже и сейчас не существует человека – а только некий безличный номер. Со временем мобильные телефоны, электронные карточки, идентификационные номера, паспортные данные, всевозможные анкеты и все прочее – все это сольется в некий специальный чип, который вошьют под кожу.

– Антихрист же как придет? – вставил Виктор Викторович. – У Иоанна прямо сказано: И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его.

– Да, вот ты не сталкивалась с печатями, что светятся ультрафиолетом, в московских клубах? – спросил Василий. – Охрана оставляет оттиск на запястье, чтоб человек мог беспрепятственно ходить туда-сюда. Но это может и пустяки, а если без такой печати, без чипа человек уже и в гипермаркете ничего не купит? Представь – города-гипермаркеты, и каждый продает и покупает, а вся информация записывается. Это уже сейчас происходит!

– Ну Вася, ну хоть ты-то, – сказала я. – Во все времена эсхатологические настроения у людей то усиливались, то ослаблялись. А когда паспорта давали – тоже люди отказывались.

– И не зря отказывались – не дураки были! Между прочим, новые паспорта, – подхватил Виктор Викторович тему, – вы думаете, просто так полоски там на фотографии? Поглядите, поглядите-ка на просвет. – В доказательство он извлек свой паспорт и стал сквозь страницу смотреть в окно. – Тут вот такая штука, весьма напоминающая три шестерки. Полагаете, это так, случайно дяди написали? О, простецы!.. Между прочим, тут вшита линия, она дает сигнал на спутник, и местонахождение ваше определяется в считанные секунды с точностью до нескольких метров…

И так они вкручивали мне весь путь, ведь я, безвинный пленник этих изуверов, была запаяна с ними вместе в железный хитин, раскаленный панцирь автомобильного жука, ползущего по бесконечной подмосковной пробке. И впереди замаячил переезд, готовый опустить непреодолимый шлагбаум, и засемофорила со всей определенностью угроза впадения в неразвлекаемый транс.

Через два часа сорок минут мы подъехали к конечному пункту назначения – станции метро «Парк культуры».

– Ну а теперь – отметим, пожалуй, удачную поездку?

– Пятница, нельзя же…

– Можно, сегодня праздник особый, большой. Немножко можно – не до самозабвения, а так, слегонца.

Потирая сухие маленькие ручки, Виктор-Викторыч уже предвкушал дальнейшее, а я сошла. И, глотнув воды, уже с пластиковым вкусом, из бутылки с оторванной этикеткой «аква-минерале», ни минуты не стоя в автомобильном чаду проспекта, устремилась на пресс-конференцию: волка ноги кормят.

Тема пресс-конференции пожалуй что не важна. Я видела на противоположном конце круглого стола знакомую журналистку из другого издания, с нацеленным в президиум диктофоном – на шее, в розовом вырезе, у нее болтался металлический плей-бойский кролик, а светлые пряди вились мягкими волнами вдоль зачарованного лица.

Выступающие тоже давно были знакомы, что позволяло им обращаться друг к другу на «ты» и с задушевно-доверительными интонациями.

– Ты понимаешь, Коля, русской культуры уже нет, я говорю об этом с девяностых годов, нет единой культуры – как бы нам ни хотелось.

– А что есть?

Не-Коля беззвучно пошамкал, нащупывая более правильные слова, пощипал свою рыжую бороду в надежде, видно, вытянуть из нее хоттабский волосок для волшебных, чарующих слушателей словоизлияний, и начал:

– Ну есть масса каких-то, я не знаю, культурных анклавов, и они никак не пересекаются, в каждом из них выстраивается своя иерархия ценностей…

Сотрудники информационных агентств прилежно шуршали ручками в блокнотах – им еще надо было сегодня отдиктоваться – а обозреватели еженедельников мирно спали, передоверив свой слух диктофонам.

Я вышла из здания и увидела напротив, наискосок через улицу, католический собор, весь в избытке тонких башенок и витражный. Из динамика на улицу лился органный огненный строгий голос – вспомнив спасительно, что в костелах стоят скамейки, и можно передохнуть, я рванула туда со своей пластиковой бутылкой иноконфессиональной святой воды, скрипнула дверью, растревожила блаженно плававшего в музыке служителя на стуле, сунула ему двести мятых рублей и примостилась в уголке за колонной – однако так, чтобы видеть край зала и распятие над алтарем.

Здесь, в этом вражьем для моих сегодняшних сопутников храме, за которым они не признают наотрез и вовек никакой благодати, орган сыпал серебристые грозные ноты, и они с серебряным и латунным звяком ударялись о каменный пол и отслаивались от прихотливых витражей, за которыми постепенно темнело. Белый Иисус, видно, мраморный, раскинув мощные руки на кресте, клонил голову на бок, и две траурные фигуры, тщательно задрапированные – закутанные в тяжелые каменные складки, с хорошо прорисованной и тонко изваянной скорбью, размещались у него одесную и ошую, как вечные стражники.

Орган продолжал говорить, полный достоинства, страха и восхищения, то переходил на шепот, то возглашал громоподобно, и это было похоже на тяжелую ткань, с нашитыми серебряными чешуями, которая разворачивается, покрывая каменный шахматный пол, бесконечно.

И как-то вдруг, сразу, я увидела весь этот телескопический, калейдоскопический день – поездку в поездке – он сложился в сознании, как старинная подзорная труба, в деревянный брус. И сквозь зеркальную линзу этого дня, подумалось, я смогу когда-нибудь увидеть всех нас, на ладони Бога – и словно сердитого во время панихиды Василия, ойкающего, когда священник просит его голой рукой положить ему уголь в кадило, и Виктора Викторовича с его перистой серебристой бородой, и себя саму, корреспондентку, у которой голова набита всякими априорными представлениями обо всем подряд. И мою знакомую девочку из другого издания с кроликом на шейной цепочке, и казачьих ряженых, и всех священников этого дня и всех других дней, и Колю с его молчаливым согласием, и Не-Колю с анклавами, и органиста из Зеленограда (так сообщала программка концерта). И над всеми нами будет стоять Родион с иконописным лицом, в красном плаще, в каком пишут воинов – а на том плаще проступят у него сами собою пятна пограничного камуфляжа.

→ следующая страница

напечатать всё

дизайн сайта:

© 2007

cih.ru