почта
  блог
  ссылки
Василина Орлова
проза
стихи
альбом
статьи
другое



Августовский дом

 

 

*   *   *
Оставлю здесь, откуда я уеду,
Листок пустой на письменном столе –
Начало небожественной комедии,
Никем не читанной сто лет.
 
Не рассказал нам разве что ленивый
Под перестук колёс про стук колёс.
Над августовской бесконечной нивой
Дорожный ветер облака разнёс.

Поля нашинковало проводами.
Всё тронулось. Попутчики молчат.
Разносит расстоянье между нами.
Остыл уже мой подслащенный чай.

 

 

*   *   *
Главное достояние – ветер тихий
В зарослях камышовых на берегу.
Облако – по озеру – лебедихой.
Озеро – ни гу-гу.
 
Разве всё это не так до конца, навечно –
С плеском лохматые ивы полощут пряди
В млечной воде, продольной и поперечной,
Не нарушая глади.
 
Я не хотела забыть деревянную лодку,
Что на песке день-деньской лежит кверху брюхом.
Хочется жалобно петь
О жизни короткой.
Есть своя бедная прелесть
В русской разрухе.
 
Всюду пищат и трепещут, скрипят и стрекочут.
Лодка годами тут будет лежать, как лежала.
Мельк стрекозиный в сиянии солнца игольчат.
Раньше здесь так не жужжало.

 
 
*   *   *
Небо Киева вымощено каштанами,
Изузорено шестипалыми лапами.
Киев полнится неустанными
Дождями, липами, гладиолусами и мятами.
Тротуары Киева вымощены
Раздавленными абрикосами.
Дома его увиты плющами,
И тминами
Пахнут девушек косы.
Киев – город пьяный и нежный,
Ждет, раскрыв свои рты, грозы.

Его пальцы все в шелковицах.

Невиданные звери на Киевской набережной
Прогуливаются до утренней росы,
Стуча когтями о парапеты.
Песни еще не все спеты,
Но зато которые спеты
Все уже перепеты.
Киев – любитель очень сладкого кофе,
Абсурдного модерна,
Кучерявого рококо, горбоносого барокко.
Мармеладное тянет винишко.
Луна висит в нем вызывающе одиноко.

В кофе они плеснули – они сделали это нарочно –
Розовых густых сливок
Немного слишком,
А может быть, не немного.
Или не слишком.

 
 
Василию Денисенко

*   *   *
Брат мой, брат. Мы такие большие.
Мы с тобою почти великаны.
Разделились и стали чужие
Наши некогда близкие страны.
 
Но, осколок дружбы народов, –
Миру – мир, Риму – Рим, смех и грех, –
Вместо наших нелепейших Родин
Мы с тобой – дружелюбнее всех.
 
Ты агент по рекламе в конторе,
Продающей мобильную связь.
Брат мой, брат. Это что-то такое,
Что бы я объяснить не взялась.
 
Вертолетик спускается с липы,
Оборачиваясь вкруг оси.
Либо этот к подошве прилипнет, либо
Я другой увезу в Россию.
 
Мне похвастать и вовсе нечем.
Не снискала деньжат, наград.
Поздний поезд уже намечен.
Пресен соевый шоколад.
 
Ты недавно купил телевизор.
Плазменный. Супертринитрон.
Брат мой, брат. Дорогие ризы
Сентября понесут урон.
 
Старый пруд, червлёное блюдо,
А на блюде – жёлтые лилии.
Я тебя любить так и буду.
Сестры братьев так и любили.
 
 

*   *   *
Светлый Киев, забытый мной
Расстилается со смотровой,
И Владимир возносит крест
Над равниною этих мест.
И больших революций матрос
Автомат над рекою вознес,
А железная Родина-мать
Меч возносит, надо сказать.
Подношу я ко рту лимонад,
Оглянувшись назад –
Там в рубахах партийцы «Поры»
Разожгли площадные костры,
И, оранжевый флаг вознося, –
Нет печали – купи порося –
Изукрасили весь переход:
«Украинцы! Украйна зовет!
Геть, москаль, и не будет проблем!»
Лимонад здесь неплох, между тем.
 
 
*   *   *
Днепр раскрыл свой глаз. И очень уж он синий
Между холмами век темно-синих
Между веками холмов
Небо – небо светло-синее
Почти голубое. Все-таки больше синее.

Покурим под этим вот большим камнем, и дальше, пойдем дальше.
А ты помнишь, как мы у самой воды возводили города?
Ты – стены крутые, я – ров крепостной или башни.
Волны все смыли, ведь да? Ведь да?

Знаешь, что я думаю, я думаю, это даже хорошо. Все наши замыслы
Рано или поздно тоже осядут, как песок, в каком-нибудь водном завихрившемся прахе,
И не будет в памяти берега детского нашего замка,
Но, может быть, смутный образ смуглого мальчика в белой рубахе.
 
 
*   *   *
Почему я не пишу акварелью?
Акварель бы здесь пригодилась.
Почему не научилась играть на свирели,
Скажи на милость?
Почему не ношу блузок с манжетами,
Отложными воротниками,
Юбок с воланами, платьев с корсетами,
Розами, васильками?
Почему не брожу по улицам, без повода рыдая,
Беспричинно смеясь?
Почему не с тобой, почему не твоя дорогая,
А если и твоя, то не вся?

 
 
17 октября 1976

В веснушках девочка. Юный офицер.
Каштановый вальс.
Взгляд, еще один взгляд, и в его лице
«Как зовут вас?»
Тоненький пояс, новые босоножки,
Пёстрый ситец.
Погляди на него подольше, ещё немножко.
«Разрешите пригласить вас?»
Тонкие перчатки, он русоволосый.
Белый китель.
Господи, с какого начать вопроса?
Пломбира – хотите?
Как-нибудь договоритесь,
Прошу вас очень
Из небытия.
И он решается.
Вальс не закончится.
И буду – я.
 

 

*   *   *
Подсолнухи отяжелели золотистые,
Головы повесили.
Кукурузы почернели кисточки.
Побледнели близи и дали, города и веси.
 
На щеке дыхание осени,
Влажное, холодное, не тает.
Лето лопочет без умолку глухое, позднее,
На всех языках, которых не понимает.

Рушник с вышивкой, виршами, зозуленька
Закуковала, знялась, полетіла.
Не почула чорнявая дiвчинонька,
Як швидко посивiла, постарiла.

 
*   *   *
Говорят, вообще ничто не закончится.
Не дерзаю спорить. Посмотрим.
Пёс дворовый понятливо морщится
И в колени мне тычет морду.
 
Рябь ярка, как рябины старой
Тень дырявая с того давнего лета,
Где дышали травой и паром
Круглым солнцем поля нагретые.
 
Ну, приветствую, поселяне
И подросшие поселянки!
Что-то сузилась ваша поляна,
Огородные ваши делянки.
 
Здесь, в деревне, всё теперь другое, в общем-то.
Бабушка больше не держит худобы.
Говоришь, ничто не закончится?
Я не знаю. Попробуй.
 
 
*   *   *
Давай отложим на минутку книжку,
С плиты варенье снять давно пора бы.
В действительности нереально слишком.
А что, раз это всё – и впрямь по правде?
 
И провод лампочки, и старые газеты,
И ходики, стучащие над ухом.
Сомнений нет, реальность этим летом
Наполнена величественным духом.
 
И электрическая с трещиной розетка,
И газовая в копоти конфорка.
Реальность убедительно предметна,
И в ней на удивление комфортно.
 
А пена корочкой в тазу настыла,
Блюдя свою законную модальность.
Действительность бывает и настырной,
Но есть за ней еще одна реальность.
 
 
 
*   *   * 
Кровать железная у бабушки в деревне.
Стол круглый, двери белые и шторы.
И вышивка: цветы, плоды, деревья,
Олени, лебеди, орнаменты, повторы.
 
А под окном – шелковица, черешня,
И тени знойные, дырявые, сквозные,
И девушка в зелёном ходит между,
И пяльцы в пальцах держит дождевые.

Всё было вечным.
Просто закруглилось
Само собой, таинственно и плавно.
А если бы оно ещё продлилось,
То было бы уже не главным.
 
 
*   *   *
Августовский дом, деревенский альбом,
Поголубевшая синь.
Упрямым глазом, бугристым лбом –
В солдатах дядя Василь.
 
Летний мой сад, ароматных груш
Сень дружественного плена.
Петро безус и дюж, он смело берется за гуж.
В девицах тетка Олена.
 
Открытка с розами, открытка с ирисом,
А сами цветы не принято – не дарили.
Авдотья с дочерью. Ирина с сыном.
Беременная Мария.
 
Фотографии пожелтевшие, листья осенние.
Если и живём, бабушка говорит – однова.
Она до сих пор управляется серпиком.
Умер наш дед Иван, и, похоже, она права.
 
Августовский дом.
Деревенский альбом.

 

 
 
Н.Д.

1.
Налей и мне. Я тоже здесь чужая.
Ты кривишься, отставляя стакан.
Но ты такая рыжеволосая, с почти оранжевой кожей, вся золотая,
Что аж бликуешь, и твой сарказм, по меньшей мере, странен.

Послушай, я тебе расскажу непременно
Все сказки московского метро.
Про его резины и железа запах, запах нагретых кабелей, а также замкнутые линии, мраморные стены,
Переходы, карты, пересадки, мозаичные станции, устроенные хитро.

Про что-нибудь, чего ты пока еще не видела и не знала –
Но это поправимо – про телебашню, Красную площадь, там, например,
Но ты налей, пожалуйста, сначала,
И что-нибудь нарежь.

На светлой тесной кухне будет ужин,
Или на веранде, в лампе на улице мошка мелкая, птиц не слыхать.
Никто не ждан, никто не зван, и никто в целом свете не нужен.
Только чур не рыдать. 
 
2.

Сохла, и кофе пила, принималась плакать.
В зеркальце хмурилась, вовсе не улыбалась.
Била посуду, швыряла помады, лаки.
В монастырь собиралась.

Ну и дела! Говорят тебе, успокойся.
Быстренько в руки возьми, приведи в порядок,
Ну-ка, тебе говорят, это вон из ряда –
Прекрати и умойся.

Всё это, милая, от безысходной дури.
Нет, неужели нельзя как-нибудь иначе?
Так, отдала сигарету – сидит и курит!
Или вместе поплачем?

 

 

*   *   *
На подоконнике посидеть закатном,
Любимом, белом.

Во ржи полежать с весёлыми васильками
В блаженном безмыслии.

Встретить ежа на пути, перекинуться
Парой незначащих фраз.
 

 
КАМЕШЕК

Ну, куда мне еще податься?
Как посмотришь, и никуда.
Город – Киев, а месяц – август.
День недели – среда.
 
Постоишь у Днепра, у края,
Поглазеешь на пароход.
Я уже никого не ругаю.
Наоборот.
 
Нетяжёлую беру ношу.
Белый камень оставлю тут,
Не возьму уже – в речку брошу.
Сизифов труд.
 
Подхватила рюкзак, и в гору.
Жёлтый на деревьях лишайник.
Я уже ни с кем и не спорю –
Соглашаюсь.
 
Под ногами струится камень.
Прозрачная вода.
Вот и кинутый тоже – канул.
Всё, действительно, навсегда.
 

 
*   *   *
Все представления: что – можно, что – не надо,
Я выкопала из дурацких книжек,
В которых непреложность ада
Не подвергается сомнениям излишним.
 
И как же быть? В одном большом недоумении
Перебираю тусклыми ногами.
Смешны мои акынские напевы
(И жалобы) среди мирского гама.
 
Другие вон, у них большие губы,
И ногти выкрашены красным, белым.
Приемы их просты и грубы.
А я, подумаешь, нашла себе проблемы.
   
И чем же мне все это не подходит:
Вот экскурсанты, баловни досуга,
На палубы, все в бежевом, выходят,
И наслаждаются гремящим буги-вуги.
 
Всё есть у них, все счастливы, в натуре.
Средь этого всего великолепья –
Одна, как байроническая дура
В начале позапрошлого столетья.
 
А хорошо, должно быть (я читала)
Послушать бред старинного обмана.
Но лишь мрачнею, усмехаясь,
И рук не вынимаю из карманов.
 

 
*   *   *
Значительная часть того,
Что мы когда-нибудь напишем,
Сойдет под таянье снегов
И облетит цветами вишен.

Но если вечной мерзлоты
На карте области рисуют,
Края, где вечные цветы,
Тоже существуют.
 
А почему-то рот кривя,
Белый клоун с красным румянцем
Утверждает, экспресс бесплатный в те края
Ходит нерегулярно.
 
 

 

ПРИПЕВКА
 
Женский голос:

За рекой рожок запевчатый
Заплакал, застонал.
Как меня, младую девочку,
Никто не целовал.
 
Мужской голос:

Как с весла, с веселица
Падала водица,
Где ты, моя девица?
Или не родилася?

 

*   *   *
Колокольчики полевые –
Венок вязать.
Королевский,
Самый простой.
Строчки тонкие дождевые.
Нелинованная тетрадь.
 
Пойду в поле.
Там будет гореть костер.
Пойду
В самой белой из всех рубах,
В красной юбке, в золотом монисто,
В красных сапожках на невысоких каблуках.

Там затевают долгую песню.
Поглядите, какой у парня румянец, румянец в пол-лица,
От песни, вина и костра.
Кудри и румянец,
Сестра.

 

 
*   *   *
Не всё, что женщине пристало молодой,
Есть у меня. Ни платьев модных,
Ни аромата роз, ни ленточки какой,
Ни блеска яркого камней неблагородных –
Ничто вас не порадует во мне.
Сижу себе в своем углу, надувшись.
Но мне другое ведомо вполне:
Тщета любви и невозможность дружбы.

 
*   *   *
Как вы меня заколебали,
Тоска, сомненья и печали.
Едва ли не от колыбели
Вы человечество заели,
 
И заодно меня. Над книгой
Давно умершего поэта
Я провожу, короче мига,
Свое очередное лето.
 
Санкт-Петербургская Мадонна
Меж бельведерских Аполлонов,
Иезуитов балахоны
И мандаринов балдахины,
 
Венецианская гондола
И погребальные кареты –
Всему вниманье и раздолье
В великолепной книге этой.
 
В ней мрачный демон легкокрылый
Над ангелом кружит, как ястреб,
А о материях унылых
Написано свежо и ясно.
 
Он был таков уже измлада,
От первых строчек, изначала.
В нём девам сладкая отрада,
И в нём забвение печалей.
 
А он любил весёлых женщин,
Знал толк в вине и нежной дружбе –
Но ничего, чем был увенчан,
Не сослужило доброй службы.
 
Давно его истлели кости,
Давно земля в его глазницах,
И некуда звонить, и в гости
К нему уже не напроситься.

 
*   *   *
Вдоль Леты каменистых берегов,
Медлительной реки и полноводной,
Бутоны распускаются цветов,
Увядших здесь, в краю холодном.
 
И уток, здесь подстреленных, летит
По небу теневому клин неровный.
Листва дерев – убористый петит
Статей газетных или электронных.
 
Ни отражения в пустой реке.
Река забвения, что взять с неё, известно,
Огни приманчивы, но светят вдалеке,
Пришпиленные к небесам отвесно.

Харону хмурому не глядя отбашлить.
Жаль, тень огня не вызвать тенью спички.
Но мы с тобой и Лету перешли,
Как Рубикон – спецназ античный.

 

 

*   *   *
Они бредут, рука в руке.
Троллейбус номер восемнадцать
Бежит под горку и к реке –
Они надумали купаться.
 
И, жар незагорелых тел
Безмолвных офисных сидельцев
В Днепре хладя, они затем
На камнях вспоминают детство.
 
Потом мороженое он
Подтаявшее покупает.
Трепещущий Анакреон,
И с ним наяда молодая.
 
Резной волнуется каштан,
И скрипка плачет и не плачет.
Находят тень – кафешантан,
И забредают наудачу.

Он долго на нее глядит,
Так долго, что пора смущаться.
Как хорошо, сказал пиит,
По набережным послоняться.
 
Ах, эта жизнь. Ведь всё пройдёт,
Что кажется непроходимым.
Наяда – спонсора найдёт,
Он – станет клерком-нелюдимом.
 

 

*   *   *
А что мне, собственно, – да и зачем вопрос –
У дедовой не посидеть могилы?
Здесь он лежит, и бурьяном зарос
Могильный холмик. Господи, помилуй.
 
Мы, деда, начали прополку, между тем,
Капусты поздней, и копать картошку.
Сестренки младшие на выданье совсем.
Сарай твой разобрали понемножку.

Все новости... Спокойные черты
На фотографии, венок со словом «память»,
А «вечная» – съел дождь, но, знаю, ты
На нас не сердишься, не тяготишься нами.
 
Бурьян долой, свободнее дышать
Земле теперь, а лето – буйноцветье.
Ну, я пошла? Чего тебе мешать!
Ты прожил жизнь свою на белом свете.
 
А афоризмов и помимо нас
О смерти мудрецы насочиняли.
Храни нас Бог, как миловал не раз,
И в радости, и в горе, и в печали. 

 

ПОЛДЕНЬ

Какая мирная картина –
Кот спит в тазу, щенок в корзине.
Во всем есть лад, и смысл немалый.
В природе многому, пожалуй,
Еще должны мы поучиться.
Куда и мне бы примоститься?
 
 

 

ИЗ СЕНТ-БЁВА (Перевод, конечно, очень вольный)


Зачем с такой серьезностью стремиться
К тому, что здесь не может воплотиться,
К тому, что лишь волнует и тревожит,
А сбыться все-таки действительно не может.
Все эти песни о родстве духовном,
О двух частях, богами разлученных,
Единой некогда души, о совпаденьях,
О притяженьях и преодоленьях –
Ни что иное, как цветы обмана,
И ядовиты так же, как желанны.
Не лучше ли с улыбкой тонкой, мудрой,
Не дав себе совсем мозги запудрить,
Вести беседу с томиком в обложке
Неброской, и шрифтом на диво сложным?
На свете нет живее наслажденья –
Следить за хитрым мысленным пряденьем,
Достраивать с секретом энтимему,
Решать неразрешимую проблему.
Лишь Кант и Гегель, Фихте или Шеллинг –
Достойное для мудрой окруженье,
Друзья достойные, товарищи в несчастье,
Надежное укрытие в ненастье.
Для той, кто тщится многое постигнуть,
Все бури мира замерли и стихли,
И ей страшиться стоит одного лишь –
Попасться сглупу в лапы тех чудовищ,
Что пахнут табаком и вяжут галстук,
И вместо рук зачем-то носят ласты.
Поскольку даже вид дикообразов
Способен затмевать светлейший разум,
Хотя повадки этих утконосов
При всем при том – ужасны и несносны.
Вы держите себя в руках сначала,
Но философия – тю-тю, как не бывало.
Опасно также вечером в деревне
С желаньем насладиться чудным пеньем
Незнамо чьим – распахивать окошко
В луч фонаря, в котором пляшет мошка.
И голоса вдали, и сладкий воздух,
Пионов наглый запах, где-то возле
Немолчные гласы цикад, лягушек –
Все это странно действует на душу
И очень пагубно влияет на занятья.
Советую закрытыми держать я
По вечерам, как подобает, окна.
Не стоит также под дождями мокнуть,
Прогуливаясь попусту, без цели
По городам, где львы окаменели,
И сфинксы разлеглись на парапетах.
И вредно, в частности, читать дурных поэтов,
Которые прелестниц воспевают
И мрачными без повода бывают.
Короче, эту шантрапу не нужно
И на порог пускать для их же блага.
Что сердце ранит и ему занозы
Порой без проку всякого наносит –
Пусть катится к чертям, и им же хуже!
Философу весь этот сор не нужен.
Анахорет и киник настоящий
Не льстится чешуей блестящей. 

 
*   *   *
Набью каштанами карманы,
Упьюсь свободой быть живой.
Пусть будущность моя туманна -
Она туманна не впервой.

А беспечальный понедельник
Во вторник вновь перетечёт.
Но я беспечна, я - бездельник,
Всех дел моих - наперечёт:

Промчаться на катамаране
Да послоняться вдоль реки,
Набить каштанами карманы,
Вплести в косичку васильки.
 

ЯБЛОЧНЫЙ СПАС

Надтреснутый колокол сельского храма
Сзывает к заутрене. Яблочный Спас.
Стекается люд с деревенских окраин –
Помилуй нас, Господи, помилуй нас.

А бабушка с вечера груш насбивала.
Горячие дни, скоро быть молотьбе.
Хустынку новёхонькую повязала.
Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе.

Внучат повела по пылящей дороге.
Земля третий день не дождется росы.
Поля почернели, дождя бы в подмогу.
Помилуй нас, Господи, и спаси.

На клиросе хор, в облаченье священник.
И ладан, и чад, и дыханье, и пот,
И запах плодов, и мольбы о прощенье –
За что же прощать их, Господь?

Но всё же прости, если мыслями, делом
Какой не исполнили древний наказ.
Дома на печке – крестики мелом.
Праздник в деревне. Яблочный Спас.

 

*   *   *
Я видела нечёсанные вербы,
И ветер путался в ветвях, как прядях.
И я сменила сотни вер бы,
Когда бы конь ушами так не прядал,
Не брал доверчиво с ладони сахар.
Я никогда не знала страха.
 
Я видела чернеющие избы,
Дворы, где изгороди из лозины.
Я примеряла сотни риз бы,
Когда б не тихий шум воды в низине,
Туманом скрытой, словно покрывалом.
Любовь святую я узнала.

Я видела коров на шири пастбищ,
Пасла с кнутом их на равнинах вотчин.
Могла и оступиться, и упасть бы,
Когда бы дол не видела воочию,
Когда бы путь над домом тёк не млечный,
Мир был не вечный.

Я знаю земли, где уснули деды
За синей металлической оградой.
Я растеряла тысячи надежд бы,
Когда бы не трещали так цикады,
И не курился над трубою дым –
И не горчил родным.
 

 

ГРОЗА

Высокий дуб могучей кроной,
Как бы шатром, накрыл долыну.
Край неба дымчат и неровен,
И веет горечью полынной.
 
Грозу предчувствующей птицы
Полёт и лёгок, и тревожен.
То, что совсем не может сбыться,
Произойти, однако, может.
 
Куда-то селезень сховался,
И с ним гарем его невзрачный.
Край тучи сполз, и луч прорвался –
Намёк небес вполне прозрачен.
 
Вот мелкий дождик тонко сеет,
Попряталась повсюду живность.
Одна коза пастись имеет
Определенную наивность.
 
Но и её в сарай упрятать
Спешит заботливо бабуля.
Гремят негромкие раскаты –
Бубнит за горизонтом буря
 
И хмурит тучи небо грозно,
Большим дождем вот-вот прольётся.
И дуб во мгле молниеносной
Навстречу ветру встрепенётся.
 
Схлестнётся с ветром в давнем споре,
Далеким солнцем опалённым,
И, может, будет вырван с корнем,
А может, встанет обновлённым.
 
И за извечной этой схваткой,
Вневременной и повсеместной,
Я буду наблюдать украдкой,
Слегка раздвинув занавески.
 
 

 

*   *   *
 
Не для эстета-интеллектуала,
С ножом в руке смакующего стих,
Гроза свою кантату отыграла
И ветер стих.

Я точно проиграю эту битву,
И до тебя сквозь двери твои резные не достучусь.
Остроносые рыбы и птицы расклюют мою смиренную мольбу, мою отчаянную молитву.
Ну и пусть.

Отвергнешь не без пафоса мой полу-простонародный пафос –
Суров иронии твоей сухой закон.
Скучна тебе широкой нивы плавность,
И сельской церкви тихий перезвон.

Я своего волненья не сумела
Вдохнуть в твою остуженную грудь.
Померкла речка, глаза, губы, небо отшатнулось, вспыхнуло, побледнело.
Побледнело и побледнело, проехали, забудь.

Забыла эту сказку, а как там было на самом деле?
Не имевший изъянов в панели управления, сухожилиях и амфибрахиях Пигмалион
Был сконструирован скуластой приборостроительной Галатеей,
Так?
А вообще, знал ли он?

 

 

*   *   *
Лирика, друг мой, лирика.
Динь-дилинь, трень-потетень.
Что с меня взять, холерика?
Тень на плетень.
 
Облако куцехвостое
Двинулось на юга.
Я на него не просто ведь
Уставилась – наблюдать.
 
Гладкий и лупоглазый
Жук-древолаз
Двинулся восвояси,
Где там его своясь.
 
На ночных полях широких большие звезды,
Я жду их очень вскоре после больших косых лучей.
Душно, потому что – выдышала весь воздух,
И я должна молчать, потому что переговорила и, кажется, уже утомила ручей.

 

 
*   *   *
Как по грехам дана расплата,
Так и награде не дивись:
Не удалось стяжать стигматы,
Но удалось – астигматизм.
 
Во мгле магической экрана
Увижу ли хотя бы раз
Не даль свободного романа –
Так, на худой конец, рассказ?

Пустые сны, глухие дебри,
А в них валежника навалом.
Да, я не создала шедевра,
Но муки творчества я знала.

   

 

ЭЛЕКТРОННОЕ ПИСЬМО С ДОРОГИ
 
Обширное село Белокоровичи –
Ещё одна глава вчерашней повести,
Два древних родовых гнезда – Поповичи
И Панченко. Такие новости.
 
Село примерно то же, что и Дударков,
И Перегуды – огороды всюду.
И в центре зеленеет пруд.
И я четыре дня пробуду тут.

Поскольку в Киеве гремит день незалежности,
Я, как всегда, ударилась в бега –
Туда, где безмятежные стога,
И прочее, по списку безмятежности.
 
Не забывай писать, я жду известия
О чем-нибудь – о том, в какой ты местности,
Куда тебя законопатит лето.
Передавай кому-нибудь приветы,
И всё такое.
Всё равно, кому.
Кому предназначаются – поймут.
 
 

НЕЭЛЕГИЯ

Напрасно медлительные расточаешь
Слова свои, взгляды – копи для другой их.
Была у меня с драгоценными винами и с надписью «С новым годом» синяя чашка –
Разбила её недрожащей рукой.
 
С кем бы, товарищ Арджуна, я здесь ни сражалась,
Кому ни сдалась бы – это всё неважно.
Мои войска меня не предали, в моем подчинении осталась
Флотилия основательно поредевшая побеждающих всё лодок и подлодок бумажных.

Я помню унылые даты, и от них меня уже, к счастью, не излечишь.
Под огнем выносят детские оловянные солдатики, не дрогнув бровью,
Тех товарищей, кто был в бою искалечен.
Это, товарищ Арджуна, к вашему сведению, и называется любовью.

В дребезги, брызги, водную пыль, как высокие волны,
Которые себя крушат, врезаясь с шипеньем и грохотом в каменную крепость причала.
Поверь мне, поверь мне. Давно уже я так спокойна.
Поистине, вечно я
Беспечальна.

 

 

*   *   *
Разряженные в пух и прах аскеты,
Молчальники, кричащие на кухнях,
Отшельники, жующие газеты,
Чеканщики обманчивой монеты,
Новинкой представляющие рухлядь.
 
И все они с заскоком и приветом.
И всё бы им «ля-ля» и «трали-вали».
Ах, эти беспардонные поэты!
Чего они нам только не наврали.

 

 
 
*   *   *
Куда-то и я возвратилась –
В чахлую эту местность,
Если не сказать безотрадную.
Привет, колючка и решетка.
Заколоченная мельница.
Дверь на одной петле держится,
И еще продержится.
Ждали меня, не ждали,
А всё равно – принимайте.
Мой рюкзак немного вытерся,
Кроссовок чуть-чуть порвался,
И значок с лацкана слетел.
Закрытый колодец
Зарос сиренью.
Выбеленные хаты.
Выцветшие земли.

 

*   *   *
Стремигород, Древлянка, Ольгевск, Искоростень.
Здесь жили те, о ком мы все читали.
Оглядываюсь в изумленьи искреннем –
Вот наши деды заселили дали –
 
Ничто их не пугало, не отталкивало,
И день за днем, как жили, так и прожили.
Часа четыре, стало быть, от Киева
На электричке протрястись положено.
 
Степной простор засеяли курганами,
Костями вражьими, но также и своими.
Здесь русские князья сражались с ханами,
И многой кровью огород вспоили.
 
Растет капуста, вызрели подсолнухи.
Морковка, тыква, кукуруза.
На западе гроза – мерцают всполохи.
В гражданскую здесь тоже звали к ружьям.
 
Теперь не то. Корова синеглазая
Жует себе траву и чешет ухо.
Читали все мы многое и разное,
О том ни слуху и ни духу.
 
Чадит цигарка у Петра Василича,
И дед подмигивает внучке –
И затянуло небо темно-синее,
И ветер поднялся колючий.
 
И песню собственного сочинения
Спивает дед и важно, и протяжно.
И у меня, признаться, нет сомнения,
Что он потомок тех, отважных.
 
А следовательно, и я – потомок.
Седой пастух до дому гонит стадо.
Подняв глаза, сказала баба Тома:
«Наверно, дождь пойдет.
Прохладно…»
 
 

*   *   *
Веник из прутьев. Эмалированное ведро.
Ещё – оцинкованное ведро. И таз.
Едем на великах! Пожалуйста, будь добра –
Прямо сейчас.
 
Чугунок с картошкой. Миска драников.
Яблоки погнили, попадали.
Вернёмся – налепим вареников.
Много надо ли?
 
Тучи, не тучи – ветер разгонит их.
Зря они пыжатся, наползают.
Календула, синенькие – не знаю названия.
Чернобривцы – этих я знаю.
 
 
*   *   *
Велосипедная прогулка
По изогнувшимся проулкам,
Где запах сена и навоза
Перебивает запах розы,
Лучей наклонные колонны
Вздымают своды небосклона,
Щебенка вмокла в клейкий битум –
На «лисапете», в хлам разбитом –
И правая педаль хромает,
И хром облез, и цепь спадает.
Но спицы велосипедистки
На солнце слитно пишут диски,
И за мельканье ваше, спицы,
Велосипеду всё простится.
А в бардачке его бордовом
Ключ разводной, почти что новый,
Подшипник, шайба, и зачем-то
Моточек синей изоленты,
Стеклянный шар, кусочек мела,
Немного проволоки белой,
И поплавок из пенопласта.
И это классно.
 

 

 
АЛЬБОМ НАУГАД С ДЕРЕВЕНСКОЙ ПОЛКИ
 
Оноре Фрегонар, Жан Шарден, Гейнсборо.
Ну, однако же, вас занесло, господа –
В глухомань золотую, незнамо куда,
Где листаю, полдневную лень поборов.
   
Вы опали, как листья, но некто сказал
Незапомненный – возобновится игра.
Замерцает широкоформатный экран,
Вечный поезд прибудет на тот же вокзал.

Перед зрителем всё поплывёт, потечёт –
И события двинуться вспять.
Катастрофы и чествования не в счёт,
Но заметь мою быструю прядь.
 
Если мне повезёт, это будет всё то,
Что останется в хронике лет.
Взмах руки, сон волос – электрички свисток,
Отправляющейся на тот свет.

 
 
*   *   *

Стихи – да что, они никому не заказаны.
Частное, понимаете ли, дело.
Довольно прилипчивая зараза.
А чего хотела?
 
Не знаю, за что это мне? – за то ли,
Что дед мой Василий
В одном из яндинских больших застолий
Посмеялся несильно.

Что, мол, ему грамотёшки поболее
Если б досталось,
Он выбрал иную себе долю,
Самую малость.

Ну, скажем, не выводить на лёд
Ангарский –
Бульдозер,
А, скажем, стихи, или – чем чёрт –
Может, прозу.

Уже очень поздно. Как Ангара
Слышала это?
Но подломилась – и забрала
С бульдозером деда.

Не знаю, что это было, как –
Ведь был он двужильный! –
А с дедом Василием наверняка
Мы бы дружили.
 
Я часто над дедовой хмурюсь судьбой,
Но кто бы вызнал,
Что не подломится подо мной
Лед моей жизни?
 
Ты уж, прошу тебя, дед Василь,
Договорись там,
Чтобы в последний момент спасли
Бульдозериста.

 

 
*   *   *
Вкус укропа.
Укроп вырос случайно на могиле.
Яблоки светятся белыми боками в траве.
Как ярок свет. В тетради скрепы.
Ропот листьев.
Запах шиповника.
Сижу у деда на скамейке,
Покрашенной прошлым летом
Синей краской.
Краска уже облупилась.

 

 
   
*   *   *
Я невсамделишная женщина.
В душе я всё-таки отшельник.
И мне пошло бы платье дервиша.
Не так ли, Йозеф Фридрих Шеллинг?
 
Ненастоящая какая-то.
Как будто в мире только буквы.
Преуменьшение, вы знаете,
И недогадливость, как будто.

 

*   *   *
Целое лето вживаюсь в летний мир, а мир уже пахнет осенью.
Сладкая гниль яблок в саду.
Скошенная трава, бледный завядший клевер.
Меня опять чарует мертвый поэт.
Он так уверенно реален.
Он молчалив.
Ничего, что обратимо, не нужно.
Рябины несгорающее пламя.
Строка врезывалась в память, казалось, что очень надолго,
Что это единственный огонь, который и правда вечен.
(Даже алые погасли звезды.)
Трепещет на ветру и рассыпает искры
Огонь, который создан.

Но никого не может он согреть.
 

*   *   *
Я очутилась чёрте где, но лес
Не очень сумрачный.
Состарившихся в тине карасих
Целую в плачущие морды.
Больше мне не больно. Никогда
Не больно тем, кто испытал вкус пепла.
Листвяная падь,
Когда еще росла на ветках,
Шуршала.
Бахрома цепляется за зазубренные травинки.
В черной речке зеленая ряска.
Пропадать – так уж пропадать.
Да скинуть эту шаль – мешает.

 

   
*   *   *
Луг встречает охапкой клевера,
И чеканит мне солнце латы.
Расправляет дырявым веером
Старый вяз над стогами лапы.
 
И подсолнух склоняет голову –
Золотого расчёта ратник.
Пруд свинцовое плавит олово –
В серебро, а затем обратно.
 
Кукуруза развесила кисти.
Во рту терпко и сладко.
«Это истинно, это истинно», –
Кто-то в пышном кусте заладил.

………………………..
Хрустнул карандаш под легким нажимом.
…………………………
…………………………

 

   
*   *   *
Мгла запустелой усадьбы.
В сирени, кустах
Изрозшихся роз
Слепой мраморный лев
Разлегся.
В пруду отражаются
Мраморные облака.
Сень глухих развалин, поросших травой.
Надломленная старая груша.
Кажется, можно и не воскресать.
 

 
*   *   *

Не знаю, как там вам, по сердцу ли, по нраву,
А мне всегда мила носатая корова.
Но поле ограждать привыкли от потравы,
Когда цветут луга, сырой земли покровы.

Березы, камыши, на небе ясный месяц.
Хотя на чей-то вкус – нелепица и частность, –
Мне по душе простая эта местность, –
Стерня, стога, река, кустарник и песчаник, –
И то, как на костре кипит безносый чайник.

 

*   *   *
Налили в лица лилий воду.
Сад фетоведа, цветовода.
Тропинки тонки. Ситцы света.
Сад цветовода, фетоведа.
Над домом шест громоотвода.
Нежнее шелест ив под ветром.
Повисло слово без ответа.
Омыто око небосвода.
Пробило шесть. Так вот он, вот он,
Такого золотого цвета,
Сад сумерек и сад поэта,
Затерянный в пространстве где-то.  
 

 
*   *   *
Тёмен ликом невозможный рыцарь,
Испытавший раннюю усталость.
Никогда ни в чём не повторится
То, что никогда не повторялось.
…………………………………..
…………………………………..
Неудачно невозможный рыцарь
Набирает телефонный номер.

 

 

*   *   *
На небесах лишь тем и заняты,
Что разведением осоки.
Какое горе несказанное –
Порвался дорогой носок.
Флюгер заржавел и не вертится.
Твой дом – в разрушенном бараке.
Лестница во мраке светится
И растворяется во мраке.

 

*   *   *
Ещё с лица земли не смыты
Лучом – следы грозы недавней.
Такая свежесть здесь разлита,
Как будто перечитан Данте.
 
Стряхнув росу с зелёных юбок,
Оправили подолы ёлки.
Как будто мы навеки любим,
А ненавидим – ненадолго.
 
Как будто небо и не меркло,
Поклёвывают куры просо.
Как будто вовсе мы не смертны,
А если смертны – то не вовсе.
 
 
 
*   *   *
Мне нравится думать о том,
Как некогда Сэй-Сёнагон,
Творя иероглиф витой,
Дышала легко.

Если я правильно помню,
Всё дело было в бумаге,
Которую некий знакомый
Поднес ей, набравшись отваги.

Сэй-Сёнагон, легка,
Пришла от бумаги в восторг.
И не заметила, как
Извела последний листок.

Изысканным каллиграфическим
Почерком – исчертила.
Фарфор прозрачного личика –
Задумалась – опустила.

Славен двор императора
Страны заходящей!
Фрейлину птица не радует,
Переливчатый ящер.

Посеребрят лучи
Ступенчатую крышу –
Сэй-Сёнагон молчит.
Сэй-Сёнагон не слышит.

Розовое кимоно,
Как благовонье утра.
Всё это было давно,
Если не путаю.

Солнце цикады,
Краток и звонок путь
По твоему небосклонцу.

 

 
 
*   *   *
Куда-то растёт всё на свете.
Куда-то – подобно тому,
Как дерево тянется к свету,
Корнями врастая во тьму.

…в иные мгновенья
Мне внятен земли тихий зуд –
Сквозь глину кромешного тленья
Упрямые корни ползут.
 

 
*   *   *
Що дiда Iвана на свiти нема,
Не можу я звикнути геть.
По-русски слова нелегко понимать.
Они непонятные ведь.

И свет, как он был, темнота, как была,
И прочее было и есть,
И даже какая-нибудь игла,
И нитки – муслин или шерсть.

Шуршанье отчётливей в доме пустом
Мышей, длинноухих ворюг.
Что ясно свидетельствует о том,
О чем я и говорю.
 
 

*   *   *

И всё-таки – куда б я делась
От красок светлых, золотистых.
Вручила тётя Люда смело
Краски и кисти.

Пиши плакат ей в классе, здрасьте.
Забудь на время про руины.
А текст такой, что «Наш Дударков –
Столица ридной Украины!»

Уже, уже.
О, дни счастливо,
Размеренно мои проходят –
Среди селян неприхотливых,
Среди коров некруторогих.

И мысленно перечисляю –
Рябины, вязы, ивы, вербы.
Ещё чуть-чуть – и отсияет
Денёк последний, тридцать первый.

Весь вышел август в дверь другую,
Пока я в первую входила.
Я дорисую, дорисую
Плакатик этот в класс Людмилы.

 

 
*   *   *
Если лишнее всё же убрать,
Или то, что покажется лишним,
Скажем, с панцирной сеткой кровать,
Или с полки нелепую книжку.

Если вынести стол или стул,
И наивных альбом фотографий
Пролистать, чтобы перелистнуть,
И в асфальт закатать этот гравий.

Если новый поставить забор,
Если врезать замок понадежней, –
И всё то, что мы так до сих пор
И не сделали – сделать, – ну что же!

Ты ворчишь, что всего не приткнуть.
И действительно – купим кровати.
Всё же дедом сплетенный тот кнут
Был в руке невесом и ухватист.

Ты хозяйка, а я – только гость.
Как потерянная рукавица.
Наше ветхое детство сбылось.
Наша древность не возобновится.
 

 
*   *   *
Я запомнила тот городской фонарь,
Под которым тогда вы сидели
На парковой зелёной скамейке,
В белом свитере, синих джинсах,
Широкоплечий, светловолосый,
И я думала – поцеловать – не поцеловать.

Кто только изобрёл спать людям
Двоим в одной постели –
Разве тебе не мешают
Все эти посторонние колени, локти?
 
И ещё я подумала, хорошо бы потом
Вспомнить об этой скамейке,
Когда я состарюсь,
Ведь фонарь был фиолетовым,
Был зелёным,
Может быть, самым зелёным из всех,
Что я видела.
 

 

*   *   *
Гербарий, иссохшие ломкие бабочки листьев,
Гербов драгоценных – древесных семей родовитых,
Затейливыми вензелями незримо увитых,
Овеянных лёгким дыханием призрачных истин.

Собранье созвездий зелёных, неравноконечных.
Следы семизначные лап шестипалых, костистых.
Погасшие краски, записки, поблекшие кисти.
Иззябшие тени растений, сюжетов извечных.

Померкшие оттиски струй, дождевых поцелуев.
Коллекция смолкшего шороха, стихшего шума,
Заветного лепета – пристально карандашуя,
Исчислю потери, слетевшие в даль голубую.

Бутона свернувшийся узел был мягким когда-то.
Последняя хрупкость ещё осязаемых линий.
Поблекшие личики негеральдических лилий –
Отрывок, цитата, хранящая тень аромата.

Лежите вы в томе добитого кем-то романа,
Меж сентиментальных страниц – так и не дочитала.
Всё это струилось, и всё это оттрепетало
На посуровевшем ветру неожиданно рано.

А мне-то казалось, что благополучная старость –
Дана, чтобы внутренние рассмотреть сериалы.
Но эти листочки застывшие столь нереальны,
Что чуть не впервые я, кажется, засомневалась.

На сладкий распавшийся прах поглядеть без прищура.
Нелепей всего лепесток тусклой розочки чайной.
Гербарий страничек, собравшийся чисто случайно.
Я только листаю. Ничуть не ропщу я.
 
 

 
*   *   *
Без меня будет это поле.
Без меня никогошеньки тут
Светлым маминым именем – Оля –
Оговариваясь, не зовут.

Это грустно. Но без меня же
Докопают картошку здесь.
Ива будет единолично княжить
Над главным черным озером мест.

Очень скоро слова другие,
Черноты полынной полны,
Потекут, как лимфа, из руки моей.
Я забуду сельские льны.

Очень скоро разразится, и жар остудит
Москва –
Зимняя гроза.
Очень скоро новые люди
На меня поднимут яркие глаза.

 

 
Ещё Н.Д.
 
3. 

А хорошо вдвоем, на летнем крыльце, между асфальтовых рытвин
Съесть по пломбиру, пачкающему пальцы, – ведь славно,
Как ты считаешь? Постой, хорошенько порыться –
Есть пара гривен цвета топленого молока, влажных, слегка измятых, с лицом Ярослава.

На клумбе твоей мне нравится особенно гладиолус
Крапчатый, глядит, голову наклоняя, слегка повернув антенны,
Словно вон с тем, другим, раскрывающимся навстречу, втайне уже условясь,
Что будто бы они не просто цветные тени.

 

 
*   *   *
Это горе мне слишком знакомо.
Я была влюблена целый август.
Нет такого на свете закона,
Чтобы новость не вылилась в давность.

Мой тайник даже не засекречен.
До свиданья, пора, домочадцы.
Хорошо хоть август не вечен.
Хорошо хоть не восемнадцать.

Дождь наполнил забытое блюдце,
Нарыдал медный таз и корытце.
Попрятались птицы.
Раскрылись лютики.

 

 

МОСКВА

И всё-таки надо сказать: здрасьте, я рада.
Москву я люблю, конечно, хотя без особой взаимности.
Москва разряжается вечно, как для парада,
Для державного гимна,
А выясняется, слушала шлягеры – в гостинице, ресторане,
Казино и борделе.
Золотые на солнце церкви
Просыпаются рано.

Так и придется на пестреющей карусели
Безостановочно мелькать, вращаться – ну вот скажи мне, на кой
Ляд, на кой? Ведь сойдем, где и сели –
Крутиться Ильинкой, Варшавкой, Красной площадью,
Тверской, Моховой, Тверской и Тверской-Ямской.
То узкими дорожками, то шоссе широкими,
Вдоль, поперек станций, подстанций, дворов-колодцев, полей-площадей,
Вези меня, в таком случае, под самыми высокими окнами,
Эй, как тебя там!
Да не гони лошадей.

 

*   *   *
Столичная водка.  Столичный экспресс.
Бессмысленный вечный побег.
Эстакаде, мосту и городу наперерез,
Из века двадцатого в новый какой-то век.

Огни отблестят, отмелькает река,
И вдвинемся в прохладный сумрак темных равнин.
Попутчик, ты, естественно, знаешь: тот, кто вещи стал нарекать, -
Тот сам себе больше не господин.

Текут облака и текут провода.
И рельсы, как бритвенный рез,
Секут минуту на:
«Тогда» – и «сейчас»,
«Сейчас» – и «никогда».
Полночный с подслеповатыми лампами столичный экспресс.

 

~
2006 – 2013

Дударков – Москва – Остин

 

 

→ следующая страница скачать и напечатать напечатать всё

logo

Василина Орлова

 

дизайн сайта:

радизайн


© 2006

 


cih.ru