* * *

Всё то, что было мне несвойственно

Я так, поверишь, и забуду.

И накануне новой осени

Я научусь скрести посуду.

И вышивать, конечно, стану я

Крестом болгарским потихоньку.

Ведь не античная же статуя,

Обыкновенная девчонка.

Девчонка – это значит, ясельки,

И далее, вплоть до детсада.

А если было что неясно мне,

То и не надо.

* * *

О Господи, о Господи, о Господи.

Кто здесь ходил, часы свои наверстывал,

Нахаживал тропу, нагуливал тоску,

Выгуливал хандру, водил на поводке,

И спуску не давал к шиповнику – кусту,

Который рос вон там, вон там, невдалеке,

Где шел прибрежный вал, и где подуставал?

И та тропа была, как ниточка в мотке,

Который он мотал…

Нанизывал следы на ниточку пути.

Попробуй обойди. Пути не обойти.

Кто там бродил, чей след

Промокнул и простыл?

Кто в окнах видел свет?

Чей кров давно остыл?

Чьи окна все пусты?

Чей дом сгорел дотла?

Откуда здесь толпа

И что за толчея?

Чье пламя,

Чья зола?

Короче, говори – не ты ли то была?

О Господи, я говорю – не я.

* * *

Бедное мое монисто,

Что бренчишь, само не знаешь.

Книг старинных романистов –

Их и не перечитаешь.

Частая моя гребенка,

Скверная моя гитара.

Всякий, кто бывал ребенком,

Будет, стало быть, и старым.

А манжеты из батиста

Станут рвань, тоска и ветошь.

Всех волос его волнистых

Ты подавно не расчешешь.

Зеркальце мое смешное,

Тонкая моя рубашка.

Не уверена: грешно ли

Часто становиться старше?

* * *

Кто не отдал кому-нибудь все, что имел,

Умирает, наверное, в дикой тоске,

Средь гривастых, когтистых, костистых химер,

И глазами подобных треске.

Если собственный срок можно и не учуять,

Что хранила – слова и еще раз слова,

Я поэтому и раздаю по чуть-чуть,

Так, чтоб жизни хватило едва.

* * *

Как это глупо и знакомо –

Не спать до утренней зари.

Все, что не боком – выйдет комом,

Что ты впотьмах ни сотвори.

Что ты построишь из бумаги?

Корабль или самолет?

Пятиколесной колымаги

Подпрыгивающий полет.

Торчишь у черного окна,

А зря: не выпросишь подарка.

И только отражений арка

В стекле и зеркале видна.

* * *

Все мои документы подтверждены,

И закончился срок регистрации.

И апостол седой в облаках кружевных

Выдал карточку аккредитации.

Этот вход для меня наконец открыт,

И стальные двери разъехались –

Одноглазый ангел во мгле парит

И сорит кедровым орехом.

Пронизала отточенная игла

Плотный мех суеты вокзальной.

И меня здесь ждали, и я ждала,

Но похоже, что опоздала.

* * *

Никакой, блин, любовной лирики,

А одни, понимаешь ли, лимерики.

Вот бы выдрать их всех,

То бишь вырвать их всех,

Вот тогда эти лимерики вымерли бы.

* * *

Благословен входящий,

Ибо всякий

Когда-нибудь куда-нибудь войдет,

В манящий и бликующий, мерцающий,

Или пещерный, темный, гулкий грот.

Благословен входящий еле-еле,

А также вскакивающий стремглав.

Благословен входящий пустомеля

И златоуст, и автор многих глав.

Благословен входящий без поклона –

Благословен целующий стопу.

Благословен склонившийся у трона –

И плюнувший на благородный путь.

И Данте изучающий по-прежнему,

И тот, кто и не нюхал ни листа.

Благословен входящий, но надежду

Ты все-таки у входа-то оставь.

* * *

Белая простыня

Выхлопала меня

Крыльями по щекам

У турника.

Может, лететь куда

Ты собралась – оставь,

Видишь, лежит белье

Родственное твое.

Ты как воздушный змей –

Сроду он на земле

Рвется, пока хоть чуть

Держат за ниточку.

Пара прищепок, и

Выше уже не рвись.

То-то, смотри у меня,

Белая простыня.

* * *

Помилуй Бог, еще не начиналось

Ничто нигде никак и никогда.

Такая незатейливая малость,

Лопочущая лебеда,

Бишь, ропщущий камыш – не покусилась

На тайны драгоценные бытия,

Не ввергла вышнего в любовное бессилие,

Не разделилась на «они» и «я».

Пока прохаживается по раю

И явно благоденствует Адам.

Еще никто другого не поранил,

Не врезал по зубам.

Возделывает сад Господь, но знает,

Что хоть еще повсюду дышит Дух, –

Уже чертополох произрастает

И мыслящий лопух.

Бухта Чажма

Какой-нибудь случайно, на ходу

Осматривая, например, пустяк,

Ты чувствуешь себя, как на беду,

Слегка продрогшей без перчаток.

И темных туч собрание вдали,

И сумрачная ширь морская,

Которую нет-нет и озарит

Прозрачный луч – уже не впечатляет.

Я там была, откуда, как поэт

Сказал бы – нет уже пути обратно.

Но мы не будем говорить об этом.

И то бы ладно.

Идти без цели, а ладони сунуть

В тепло карманов.

Какой-то смысл шаги всегда несут,

Почти что тайный.

Особенно когда туман и стон

Морской под небом.

Особенно, когда был дом –

И нет, как не был.

* * *

Куда теперь-то мне бежать,

В края какие –

Где солнце, где снега лежат?

В края степные?

Где синих пагод сонм стоит,

Где красных яблок,

Зеленых волн, и пыльных плит,

Упавших на бок,

И прочей важной чепухи –

Преизобилье?

Где мне отмаливать грехи,

Что я забыла?

Куда лететь, куда идти,

И где спасаться?

Придется, видно, все-таки

Остаться…

* * *

Золотистая линза лесного озера,

Голубая линза неба лесного.

Здесь как будто неведомым образом

Установлен прибор наподобие телескопа.

Трубочка радуги, словно Господом

Воткнута в эту чашу,

Ты пьешь нас, Боже,

И проглядываешь с вершины: что нами создано,

Что разрушено – тоже.

Здесь, в краю нехоженном,

мной любимом,

Не таком уж, к слову сказать, и дальнем,

Эта оптика золотисто-синяя

Увеличивает.

Визуально.

* * *

Ирине Васильковой

Время деньги. Чертовски богата,

Растранжирю свое золотишко,

Чтобы скучно мне не было слишком –

По «Дубкам» да районам Арбата.

Время деньги, и медной монетой

Мне процент начисляют за лето.

Поплыву по немедленной Лете,

Покружусь вместе с этой планетой.

Время сор, деньги сор, безусловно,

Слово – сор бесполезный, картонный…

Поспевает младая картошка.

Выцветает мой розовый слоник.

Время – тряпочка, время – резина,

Время стоит немеряных денег:

Лужи, блики витрин магазинных,

Шаурма, тротуар, рододендрон.

Время – велосипедная спица.

Летом – велосипедов – навалом.

А в конце как-нибудь разъяснится,

На какие шиши шиковала.

* * *

Пора.

Паром

Уже отходит.

И волокут тюки

Средь разношерстного народа

Торговки.

Пляшут огоньки

Докуриваемых цигарок.

Гостинцы бабушка несёт –

Внучку любимому подарок.

Всё суетится, всё снуёт.

Девчонки наскоро целуют

Своих парней,

А на реке

Волна закатная танцует.

И пес паромный налегке.

Интернетное

Никогда ничего не пиши анонимно.

Я узнаю тебя по дефису двойному

(Это вместо тире), по особым заминкам,

И по строю всей речи лихому.

Этот варварский синтаксис в прошлом тревожил,

Волновал, если хочешь. Не точка – булавка.

Ты пришпилил жука, прищемил ему лапку.

Не пиши мне под собственным именем тоже.

Если просишь совета – отправь эсэмэску,

Два три два три пять пять – там сидит дура-дурой:

Клуб знакомств и любовей, и прочая мерзость.

Лапы прочь, я сказала, от клавиатуры!..

* * *

Я сама, послушай, сама.

Не споткнись – там порог.

Ветер дерево не сломал –

Сберег.

Плащ плюща, ступень и ступень.

Мир облекся в гранит,

Но какую-то жизни тень –

Хранит.

Лупы плит в обильной росе.

Облаковый редут

Ветер смял, разбил и рассеял.

Грядут.

* * *

Ах, милый абонент! Ты недоступен,

Так в телефоне мне сказали,

И нет причин не верить. Серый студень

Тумана – фары нарезают.

Рвану, поеду. К черту абонента,

А мне ведь тоже где-нибудь да рады.

Настырная какая кинолента:

Дома, бензоколонки, эстакады…

Когда ж ты выключишься без перезагрузки?

Аптека, «Куры-гриль» и «Пицца».

Путь совершенного бывает узок,

Как говорится…

Но широки в столице магистрали,

И высоки бетонные коробки.

Немногие отсюда удирали,

Минуя пробки.

Уловленная крепкой, сильной сетью,

Я бью хвостом и плавниками,

И все-таки я вырвусь на рассвете!

И плавно кану.

* * *

Я собираюсь дожить, но не изживая:

Цепь громыхнет, как потянется у крыльца

Дрыхнущая в конурке сторожевая.

Я собираюсь дожить тебя до конца.

Я собираюсь дожить без плохих известий,

Так, между прочим, словно бы и не ждешь.

Выкатился на небо овальный месяц.

Я собираюсь. Если ты доживешь.

* * *

Как ни крути, а эту грязь, как жизнь,

Пройти, похоже, тоже нужно.

Вот, разве что, околицы держись –

Здесь вроде бы помельче лужи.

Как ни гляди, а эту жизнь, как грязь,

Всегда месили сапогами.

И цепким дерном накрепко взялась,

И мы пластами залегаем.

И как ни плачь, а некому пенять –

Так огородами, садами –

Лежит земля, попробуйте поднять –

Такая, как ее создали.

* * *

Мой друг, но вам уже за тридцать,

А это ведь не так уж мало,

Марать ли вам еще страницы,

Подобно юному нахалу?

От поэтических волнений

Не договаривать чего-то –

Значительное преступленье,

Карающееся зевотой.

Простите эту укоризну,

Я уважаю вас сердечно,

Но где земной детали жизни

Среди стихов о жизни вечной?

* * *

Железнодорожные полотна.

Ожиданья вечной жизни залы.

Надо быть упрямой и холодной,

Что бы тебе в сердце ни вонзалось.

Вот старуха извлекла из урны

Посеревший ломтик булки сдобной...

Жизнь должна быть гладкой и безбурной.

Жизнь должна комфортной и удобной.

Окна побледнели в дряхлой раме,

И столбы слегка перекосило.

Многократная телереклама,

Где твоя блистающая сила?

Глупость облупившихся атлантов.

Мраморное небо их прижало.

О, линейка всех тарифных планов!

Где твое сражающее жало?

* * *

Бурчу под нос, стараюсь тихо,

Бубню, не вызывая бучу.

Кошу куда-нибудь на выход,

Бочком-бочком, по-бурундучьи.

Быть умницей, беречься бреда.

Брести впотьмах, смотреть вполглаза.

Не выговаривать секрета.

Не проговариваться сразу.

Иду, отбрасывая тени

Под ноги сумрачным прохожим.

И наблюдаю жизнь растений.

На нашу жизнь она похожа.

* * *

В границах монолога

Удерживаясь строго

Не так уж и о многом

Возможно рассказать.

Но лучше за беседой –

За ужином, обедом,

С подругою, соседом

Истории вязать.

Не правда ли отлично –

Где правду в виде притчи,

Короче носа птичья,

А где слегка приврать –

За милым разговором

Проходит время скоро,

Крадущееся вором,

И вам пора в кровать.

В пруду уснули рыбки,

В саду уснули скрыпки

И кто-то по ошибке

На дереве уснул.

И можно монологом,

К столу – и легким слогом,

С прологом, эпилогом,

Раскачивая стул.

* * *

Мне ее дали,

Эту – видали?

В ней шелестело –

В ней шепелявило детское море,

Море карманное, портативное,

В розовой раковине, которой

Зеленое, золотое, синее

Оно забавлялось – и перекатывало

На языках своих соленых,

Терло в широких шершавых лапах.

Тоже зеленых.

Из Ф. Г. Лорки. Пригрезившееся

Ампаро сидела на белом балконе,

Волосы подколов.

Шуршанье фонтанов легко, далеко ли.

Запад бледнолилов.

Ампаро, лицо опустив, вышивала

Лилии, герб и крест.

И ветром волнительную колыхало

Тень занавесок.

Ампаро встала, заслышав где-то

Радостный перелив.

Древесный окреп аромат амаретто,

Синих тяжелых слив.

Снова Ампаро берется за лилии.

Линии на века.

И вроде напротив портрет Муссолини.

Но ненаверняка.

* * *

Я прошу тебя за руку взять меня,

Тихо – за руку, мягко – за руку.

И коснуться, как будто завязи,

Перед утром, как будто затемно.

Одобряла тебя, ругала ли,

Утвердилась или раскаялась –

Но пройти побережьем, гравием –

И рука моя – досягаема.

* * *

Пойду поговорю с собакой во дворе.

Собак уже давно закрыл Есенин тему.

Но кажется, еще весны весенней

Разливы луж в московском сентябре.

Пойду поговорю, хоть холодом прохватит,

Глядишь, и воробьи подхватят те слова,

Глядишь, почувствуешь, что все еще жива,

И сентября на что-то хватит,

Раз не хватает словаря.

* * *

Мне казалось, но только казалось,

Что легко поднимусь на рассвете,

И на все мои письма ответят,

Не забудется, если узналось.

Мне казалось, но только казалось.

Что легко поднимусь на рассвете,

Мне будильник уже не докажет,

И никто в целом свете не скажет,

Что ушла из ячеистой сети,

Что легко поднимусь на рассвете.

И на все мои письма ответят

Электронным постылым молчаньем,

К берегам я отправлюсь начальным –

Там гуляет полуденный ветер,

Там на все мои просьбы ответят.

Не забудется, если узналось,

Этот пирс – он стоял и разрушен,

Что бессмертны моряцкие души –

Не забудется, если узналось.

Не казалось. Не только казалось.

* * *

Но как не пожалеть о бедной

Посмертной участи поэтов –

Воспоминаний всепобедных

И дружественнейших сонетов.

Ведь милые друзья, подруги

Слог элегический и томный

Опробуют не без натуги...

Бог, борони их от знакомых!

Бог, борони их от болезных,

Когда уснут под тихой вербой,

Под вербой чахлой, мой любезный,

Под вербой верной.

* * *

Разведчицу сыграть в кино ли?

Противиться приливу желчи?

Свидетельства о Халкин-Голе

Читаю – наши жизни мельче.

И я живу, не беспокоясь,

И с каждым годом легковесней.

Я впрыгнула бы в первый поезд,

Черте куда – вперед и с песней.

Кто не мечтал в нелепом детстве,

Зеленоглазом, хулиганьем,

Что время назовут – и место,

И даже выдадут наганы?

Неброский мировой пожарик.

Не смейся ради нашей дружбы –

Ведь, хорошенечко пошарив,

Я впрямь нащупала оружье.

* * *

Нужно выложиться.

Но прежде нужно вложиться.

О, мои инвестиции сил душевных

В проекты провальные –

Как теперь с этим ужиться,

Не говорю, что жить.

(Но все равно – приговариваю).

Когда всех твоих стареющих женщин

Собрать на каком-нибудь стадионе –

«Лужники», мне кажется, под такие вещи

Как раз и строился –

То за кого мне

После этого? Страдивари?

Глаза-миндалины. Не понимала

Я этой метафоры преувеличенной.

Но тут набрела на миндаль – и купила. «Полкила?» –

Спросила бледноволосая продавщица.

И я, купив полкила, –

Семь футов под килем,

Как морякам в походах всегда желают –

Села и сидела, с этим полкилом,

Пока не сжевала.

В стане

Грудь в крестах – голова в кустах.

Прах и пепел, пепел и прах.

И в грязи князья, и князей, как грязи,

Да они не князья ни разу,

И назвать их князьями нельзя,

Или хоть, Господи, не так сразу.

Со щитом, на щите, со щитом, на щите,

Прах и пепел, пепел и прах.

Не при чем, не эти, не в счет, не те,

Подожди со мной, со мной до утра,

Подожди со мной, со мной до утра ты,

Ну, куда тебе так лететь –

Иди оно пеплом, прахом.

Гори огнем, и в воде тони,

И в медной трубе свисти,

Были – сплыли, сплыли – и где они?

В нетях, Господи – нет, не был, небыль,

И уместится прах в горсти –

Прах, Господи, и пепел, пепел.

Подожди со мной, подожди со мной.

Прах и пепел, пепел, пепел и прах.

Не ходи, постой, не ходи, постой.

О каких таких делах,

Это все пустое.

Трепет и страх.

Прах и пепел, пепел, пепел, пепел,

Не нелепо ли нам, то есть, не лепо

Бяше Боян бо вещий,

Он ничего не пел про такие вещи,

Как этот пепел, и этот прах –

Он вещал о других вещах,

А об этих не знал и н е пел,

Но узнает, споет на днях.

Так не может. Это не дело.

Это не я посыпала пеплом,

Нет, это не я, нет, нет, белым,

Нет, черным, нет, серым –

Это не я, верь мне, верь мне, это не так,

Но ах, яснее всего впотьмах –

Пепел и прах, прах и пепел, пепел и прах.

Первый и, надеюсь, последний мой сонет

Слинять еще неделечки на две – туда,

Куда-нибудь в воронежские степи,

Где небо, превосходное, как будто степень,

И облака ленивы, как стада.

Или гряда – простите, штапм на штампе, да.

Но мы, хотя пока еще не с теми –

Уже не с этими, кто слишком хитро стелит.

Крути баранку и дави педаль!

Слинять, и точка – скрытной, тихой сапой,

На бархатных, бесшумных тонких лапах,

И поминай, как звали – фить-фирю.

Тю-тю – слинять. Хе-хе – не доглядели.

И более того, я посмотрю,

На две или вообще на три недели.

Эпитафия классической библиотеке

Как прохладно в сумрачных залах

Электронных библиотек,

Населенных, я бы сказала,

Стаей Гассетов и Ортег.

Запыленное кресло Вольтера.

Постаревший мрачный Бальзак

Бродит призраком в интерьерах,

Пьет нарзан и рижский бальзам.

Я ищу хоть кого. Диогена.

Но задача трудней сто крат.

Рано клавишами в Афинах

Отшуршал своё Сократ.

Заплутал, безысходный пленник,

В сотнях тысяч пустых страниц –

То ли классик, то ль современник,

Основавший наречие птиц.

Смертью храбных – славной и скромной,

Как философы и должны,

Пал в бою на полях электронных

Информационной войны.

Быстродействующая цикута

Сладкой лести, веревка лжи,

И удавка сплетни, и всюду

Иглы, ножницы и ножи.

И теперь хожу коридором

Электронных библиотек,

Населенных всяческим вздором.

И ни Гассетов, ни Ортег.

* * *

Желтое, медное – всыпано в озеро,

Крупными жменями, взмахами быстрыми.

Кто-то растряс мимоездом, разбросано –

Мелочью, никелем, брызгами, бисером.

Столько богатства – на голые пустоши:

Втоплено в грязь, на земле позамешано –

Ветер срывает со стоном, без устали

С клена, березы, рябины, черешни.

Ветру ни отпуска, ветру ни роздыха.

С этого берега мы не рыбачили.

А хорошо в остывающем воздухе

Быть как рябина – пустая, прозрачная.

И хорошо быть поблизости – около,

Но отстраненно слегка, разумеется.

И полюбить чьи-то руки и локоны,

Холодновато, конечно, умеренно.

Так и шатает – вы пьяное, дерево!

Ножик потерян, колени испачканы.

Мы не рыбачили с этого берега –

Только с того. Да и то – не рыбачили.

Считалка

Словесную забаву

Знал детский мой товарищ –

Ты знаешь, что я знаю,

Я знаю, что ты знаешь.

Твердить могли часами,

Играя в мяч, к примеру –

Мы знали, что мы знаем,

Что знаем мы наверно.

Покуда не устанешь,

Уже и не умолкнешь –

Я знаю, что ты знаешь,

Что знаю, что ты помнишь.

Снег выпадет и стает.

Он ненадолго, точно.

Ты знаешь, что я знаю,

Что знаешь ты, и точка.

Но детство растворилось,

Как сахар в чашке чая…

Мы не договорили!

Давай опять с начала.

Ты помнишь, что я помню,

Что ты не вспоминаешь.

Так ясно ничего мне

Не помнится, ты знаешь…

* * *

Мой баланс опять к нулю

В телефонной карточке.

Черти выпьют и нальют,

Драповые, крапчатые.

Так и пьют с утра мои

Дикие попутчики.

Бедолагам травами

Подлечиться лучше бы.

Обнаглевшая луна

В небе полумесяцем.

Я уже сыта сполна

Колоритной местностью.

Путешественник устал,

И не диво ли –

Даже виды, кто бы знал,

Опротивели.

* * *

Любимое – по-видимому,

Сливово-лиловое.

А ваше? Вишня –

Без косточек?

Как, неужели с косточками?

Не надо ни слова –

Я угадаю все точно,

С некоторыми неточностями.

С долей погрешности.

Грецкие орехи – арахиса

Больше вам нравятся?

Что же, как водится,

Мне – больше арахис, конечно же.

Ибо

Сходятся

Крайности.

Да. Крайности сходятся.

Всенепременнейше.

Развалины Херсонеса

Среди русалок и наяд

Грустит задумчивый друид,

Сопит, мечтает о других,

Тоской ослаблен, в дупель пьян.

Козе баян – играть фокстрот,

А фокстерьер – пасти козу,

И лук-порей – пустить слезу,

Русалке – пляж, друиду – грот.

Коза играет трам-пам-пам,

Не мир, а гармоничный сад.

Загнулся мохноногий пан,

Задрав бородку к небесам.

И оттого друид грустит,

Грустит и курит беломор,

Грустит и жрет какой-то сор,

На тени собственной сидит.

Среди колонн, среди руин

Другие помнит времена –

И белопенная волна,

И на просвет вино – рубин.

В купальнике бежит, визжа,

Русалка. Пляжный чебурек.

Друид, хотя не человек,

А смахивает на бомжа.

И мир не сад, а только пляж.

И жизнь не жизнь, а только сон.

Друид ослаблен и влюблен.

Какой ни есть, а все же наш.

Из репродукторов орут –

Не заплывайте за буйки.

И от друидовой тоски

Медузы сохнут, мухи мрут.

* * *

«Я жил в двадцатом веке двадцать лет»

Денис Карасёв

Мура и мусор Мураками,

Куски Кустурицы, шум Джармуша…

Всё, что хвалили – отругаем.

Я старая. Ты древен сам уже.

Бегбедер болен – еле дышит он.

Пелевин мёртв, о нем не слышно.

Свихнулся Фихте, вышел мышел,

И шишел вышел вслед за мышелом.

Что наше детство – прошлый век уже.

И век двадцатый нас не сцапал.

Он нас когтил, он нас царапал,

А нынче вроде пестрой ветоши.

А наша юность – девяностые.

А зрелость – что ли, нулевые.

И двадцать первый не впервые

Проснулся – век не первой молодости.

А Танечка пока прелюдии

В пелёнках, маме с папой в радость

Всё сочиняет, не стараясь.

Но погоди, как выйдет в люди.

Как знать – три года нынче Алику,

И, может быть, он новый Лермонт.

А новый Алик – уж наверно.

Пока еще, конечно, маленький.

И стукнет нам по двадцать семь уже

В две тысячи шестом, как видишь.

Не заикаешься про Китеж,

Но бредишь Селигером, Сенежем…

И скоро на подростка дошлого

С излишней пристальностью глядя,

Ты – хмурый бородатый дядя,

Я – тетя толстая – нахохлимся.

Что этот молодой поэтишка,

Нам, взрослым, хилогрудый, выскажет?

И вообще – ну что он скажет?

Но если мы остались теми же,

То мы с тобой еще услышим!

(Он нам с тобой еще покажет).

* * *

Омар Хайям прославился в веках

Тем, что любил омаров, но и раками

Не брезговал, а также выпить ракии,

Саке и вермута был не дурак.

И всякому известно, наконец,

Что он любил на пляже в Севастополе

Под этим вот пирамидальным тополем

Валяться.

Настоящий был мудрец!

Севастополь

Оборону Севастополя

Держат каменные статуи.

Все другие – это сто пудов –

За бесценок город сдали.

Пот холодный – или то роса –

На безмолвных истуканах.

Взгляды каменных матросов.

Чад прибрежных ресторанов.

И торгуют сувенирами

Бойко у мемориалов.

Пиво, рок-н-ролл и миру мир.

Остальное нереально.

Карусели над редутами,

Караоке и джек-поты.

Пали, больше не придут они,

Кто омыт кровавым потом.

В красном платье про судьбу поёт

Шансонетка зло и пьяно.

Кажется, очнутся будто бы

Каменные изваянья.

Где бильярды, пабы, боулинг,

Между банком и аптекой,

Пали, и уже не больно им.

Все задраены отсеки.

Барами и ресторанами,

Пёстрых лавок чередою,

Перехлёстами рекламными –

Севастополь взят без боя.

* * *

А куда идёт трехпалубный пароход,

Там совсем никого я и знать не знаю.

Но наверно и там кто-то ждёт-пождёт

Прибывающих, ну и я прибываю.

Всё равно, куда. Этот город-порт

Так похож на все города и порты.

Он омыт волной, туманом растёрт,

Наплывающим откуда-то с вест-вест-норда.

Так мне объяснил бодрящийся рулевой,

Он почти засыпал, но дымил цигаркой,

И блестел в тумане вышитым рукавом –

Несколькими полосками. Было нежарко.

И сошли с трех палуб, со всех концов

Многотонного белого парохода,

Улыбаясь, плача, светлея лицом,

И, смеясь, глядели на город и воду.

И, схватив чемоданы, узлы, тюки,

Исполняя встречи, но и невстречи,

По домам и гостям пошли, потекли,

По дороге рассказы ведя, конечно.

Прибывающий, это же счастья верх,

Что тебя, те или эти, встречают –

Мне бы не хотелось быть среди тех,

Кого не встретят, когда причалят.

Но надо отчетливо представлять –

Будет и так. Ну да что ж такого?

Тогда я надеюсь видеть опять

Того бородатого рулевого.

Посвящение

А он был умён, всё воспринял всерьёз –

В нём каждая внятна черта –

Он понял, что в жизни жизнью звалось,

Запомнил глаза, водоросли волос,

И не понял, вот чёрт, ни черта.

Он знает, за что стоит много платить.

И кто бы его упрекнул

За то, что бесплодные мысли плодил,

За то, что бесцельно подолгу бродил,

И бокра не бокланул.

Без солнцезащитных очков не глядел

В голубизну небес,

Завел сорок тысяч нужнейших дел,

И деньги делал, и суши ел...

Ни бельмеса не понял, балбес.

Из Киплинга. Ненаписанное

Они и не знают, в чем дело, но вынуждены бежать.

И стоит только гашетку спустить или курок нажать.

Они и услышат свист, но стрелка не увидят в упор,

И как только выстрел раздастся, кончится разговор.

И начнется равнина белая, глубокая тишина,

В которой, словно в воде кипящей, идут пузыри со дна,

И лопаются на поверхности, у виска, у лба – у лица,

И руки немеют, и ноги дрожат у каждого беглеца.

Они и не знают, в чем дело, что гонит их в эту жуть,

Но ковыль и полынь устилают дол и окаймляют путь.

Считается, что достаточно, если крепко закрыть глаза,

И ты в безопасности, если «беги» никто на ушко не сказал.

Но это не так, ведь незримым стрелком весь путь твой,

как платье, прошит.

Он ждет лишь момента, и он подождет – как правило, он не спешит.

И как ни старайся его обмануть, но он и ловчей, и хитрей,

Ты будешь бежать, ну а он не спешит –

он подождет у дверей.

Кого же не вдохновляла движущаяся мишень?

И если бежать недостаточно быстро, то подгоняют взашей.

А ты и не знаешь, в чем дело, что гонит, и не узнаешь, пока

Не встретишь один на один – и увидишь глаза стрелка.

Где ты без оружия – он при броне, и уже навел пистолет,

И в том, что выстрелит, нет сомнений, и тени сомнений нет.

Не смотри вокруг, не кричи, не плачь, не моли, не зови людей –

Но вспомни уроки и взглядом тогда, ты взглядом его убей.

* * *

Руки за спину заложив,

Под неотступным тихим конвоем,

Я иду, и конвой мой на редкость жив –

Неотвязно повсюду бредет за мною.

Это сопровождение всяких фраз,

Ощущений, чтений и впечатлений.

Словно цепь, окрутившая нас на раз,

Полная погромыхивающих звеньев.

Плащ из рваных слов, названий, идей,

Он волочится за мной по ступеням,

И невидимо тянется много дней,

Тяжелея буквально с каждым мгновеньем.

А когда отворится дверь в небеса,

Шлейф учтиво прищемят тебе на входе –

Ты идешь один, ты приходишь сам –

Файлы все до единого умерли в «Ворде».

Говорят, апостол, седой контролер,

Твой заступит вход – не дави на жалость!

Ты войдешь как был, не задев ковер.

Или что от тебя осталось.

* * *

Я уже не намерена говорить. Собираюсь только молчать.

Сколько можно вот так – о печалях, концах всех начал,

О началах концов, серединах средин, о равнинах и озере,

схлынувшем в ночь.

Я уже не намерена, фигушки вам: «Чем могу вам помочь?»

Или: «Чем я обязана?». Или еще: «Что-нибудь подсказать?»

Так всегда в магазинах одежды пристанут.

Ничего не сказать за глаза, и еще того меньше – в глаза:

Не о страшном, о бедном, смешном или странном.

Сколько можно? Не лучше ли так, пробираясь украдкой,

зеленым забором…

Фонари продлевают мне путь…

Так идти, лишь в стрелялке компьютерной бывшей –

но неуязвимым! – сапером.

Так идти. Проскользнуть как-нибудь.

Этак на дурачка, сделав глупую рожицу с глупой ухмылкой,

Повернувшись пугливой спиной, беззащитным затылком.

* * *

Когда-нибудь и я умру,

Не в день, не в ночь, но на границе –

Желательно, чтоб поутру,

Но вечер тоже мне сгодится.

Когда-нибудь, когда-нибудь,

Всего скорее, что не рано.

Хотела бы – и в этом суть –

Чтоб не было в тот день тумана.

Заря заполонит окно –

От подоконника к карнизу.

Хотя, не все ли мне равно?

В такой-то день не до капризов.

Надеюсь, буду умирать

В знакомых дальних палестинах,

И луч прерывистый играть

Возьмется лаком пианино.

И это будет хорошо,

Как Бог заметил в час творенья.

Ведь длинный путь мой подошел

Без всякой спешки к завершенью.

* * *

На подгибающихся лапах

Новый властитель мира выходит – в пухе пока, птенец.

Неуправляемый клюв, и на крыльях слабых

Не слишком уверенно держится этот ловец.

Или еще иногда, гуляя вдоль рытвин,

В которых вода скопилась – бывает так –

Смотришь на безобидную серебристую рыбку,

И вдруг понимаешь: перед тобой рыбак.

Может, метафора сыровата, трудно ее принять,

Но мысль – это сталь, и она не сразу свой получает закал.

И если ты не уверен, что понимаешь меня,

Взгляни в какое-нибудь из этих зеркал.

* * *

Ты сама. Ты же сама. Хотела. Ты же сама. Ты сама говорила: хотела.

Ты сама подбиралась, подкрадывалась, настаивала – говорила, хотела.

Ты сама – первая, ты сама – именно ты сама. Не говори ничего.

Ты надела туфли, открыла дверь. Оставалось всего ничего.

Ты вошла в эту дверь. Ты сама открыла. Сама открыла её.

Это было желанье твоё, это было решенье твоё.

Ты прошла коридором. Не говори ничего.

Ты прошла тихой площади минное поле, не говоря ничего.

Потеряла часы. Сгубила пояс. Запах мяты. Дух маяты.

Ты сама, и ты первая начала, точно, именно первая ты!

В небе вспыхнул огонь, и пожар от края до самого края пролёг,

И свернулись в узел узлов тридцать пыльных, длинных дорог.

Ты сама. Первая. Ты хотела. Взяла – и взяла.

Что ж ты не рада теперь? Что ж ты не весела?..

* * *

Я пёс, сорвавшийся с цепи,

Ловец меня не зацепил.

Вне зоны действия сети.

Теперь пойди меня найди.

Вне зоны действия сети.

Сиди себе, да и сиди.

Вне зоны действия судьбы,

Вне зоны действия мольбы.

С прикола удрала коза,

И ринулась коза в овсы.

И разве что вон те кусты

Вне зоны действия козы.

Карась, блеснувший чешуей,

Сказал негромкое «прости»,

И в озеро – вниз головой.

Вне зоны действия сети!

Кто хитроумный, ловкий вор,

Тот воду в решете несёт.

Сеть порвалась, весь разговор.

Вне зоны действия, и всё.

* * *

А дым все идет, ползет, плывет, и кольца свивает дым –

Черной веревкой, кнутом, змеей над городом темным, пустым.

И к дыму дым прибавляет дым, и дым на дым громоздит,

И дым наслаивает на дым, и дым дымами обвит.

И свет рассеян, развеян свет, пригашен, укутан в дым,

Завернут в дым, проглочен дымом – черным, сизым, седым.

Прочная кладка – дыма стена, и дым поднимается вверх,

Над домом, городом, роддомом, кладбищем – выше всего и всех.

И дым выходит из дыма в дым, и в дыме теряется дым,

И дым упирается в дым, и дымом дышит и душит одним.

Но выше дыма, совсем в вышине, где точно конец всему,

Кажется, брешь пробивает луч – вонзается меч во тьму –

Яснеет отвор, разрастается ход – ворота, пролом, провал,

Расселина, трещина и разлом – прошил, пропорол, порвал.

И луч все ярче блестит – горит, и больно бьет по глазам,

Сияет луч, и сверкает щит – зеленая бирюза.

И дрогнул сумрак – и хлынул сноп разящих, литых лучей,

И крепнет свет, возрастает свет, и ярче свет, и ясней –

И клубящийся мрак, разлетевшийся в дым,

Расстелился и дымкой потек перед ним…

2006

→ следующая страница

напечатать всё

дизайн сайта:

© 2008

cih.ru