почта
  блог
  ссылки
Василина Орлова
проза
стихи
альбом
статьи
другое



Стихи 2013

 
Содержание:
 
Просто
Палимпсест
Две тетрадки
Сибириюль
Лига фламинго
Борхес-морхес
Три стихотворения при участии украинского языка
Циферблат (2000)
Спасённая лирика Неточки (2008-2013)
На Корсику, домой (2003)
Просто
 

*   *   *
Я, кстати говоря, не знаю, как надо, если по-честному -
Нужно ли долго сидеть над текстом, перерисовывать
Строчку, пошедшую вкривь, или так достаточно
Как-нибудь выпустить птичкой и пусть летит себе.

С английским другое дело - записывай не зевай,
Прорвало редут, плотину, облако в облаках,
И я утешаю себя тем, что вернусь через год
Или два и поправлю все, что должна была,

А там уж как получится. А с русским совсем не то,
Я слышала колыбельные, я любила мосфильм,
Я смотрела какие-то спортивные спортлото
Да мало ли что, мало ли, мало ли что.

Но не это меня беспокоит, совсем уж начистоту,
А то, что я как-то между двумя, не там не здесь,
Как-то вполчувства чувствую слово, даже когда ёклмн капец,
Болит, ну а как мне сказать? Мама-то говорила "больно".

Больно, а не "it hurts".

 

 

*   *   *
Не горит и не греет
Горит - не понимает.
Хватает за душу. Ничего не не хватает
Нет
Не хватает чего-то,
Да, кое-чего не хватает.

 

*   *   *

Выколотил золу
И, слегка поглаживая чубук,
Набил новым табачком.
Пахнет имбирем.

Отобедав, прилег
На полчаса.

И такое приснилось...

 

*   *   *
Дверь, открытая в летнюю ночь,
выстуживает дом
не очень быстро
выстуживает.
Предупрежу.
Будешь мне мужем.

 

ПЕРЕВОД АНГЛИЙСКОГО СТИХОТВОРЕНИЯ «I did forgive»

Я простила
Эту женщину в нелепых серьгах
Семнадцатилетней девочки
За то, что она так стара,
И, вдобавок,
Мертва.
В последнее время я никогда не пытаюсь объяснить,
Чем именно
Нечто хорошее лучше,
Чем нечто не очень хорошее.
Не имеет значения.
Я извлекаю
Странную, спесивую гордость
Из
Едкого дыма, который вплывает сюда.
Дворец сгорел,
Барин убит, слуги зарезаны,
Мебель разбита,
Все запятнано
Кровью,
Бедные псы повешены на деревьях.
Я знаю,
Это немыслимо грустно.
И самой тревожно, что я не расстроена.
Обидно, дорогое озеро,
Несправедливо, дорогая ива,
Но в этом есть нечто превосходно русское,
Непреодолимо русское,
Если хотите.

 

*   *   *

Нынче минуты мои складываются в года,
И английского мне уже не очень хватает.
День за год, год за три дня, - ерунда.
И никто ничего не подозревает.
Вы меня немного отрезвили,
Любимый. Прохожий.
Рыбки резвятся бездумно.

 

САН-МАРКО

А она оказалась меньше, эта самая Сан-Марко.
Нельзя, конечно, сказать, что все путешествие насмарку.
Я и раньше бывала в разных странах,
Где люди на птичьих языках говорили без запинки,
И я оттуда привозила открытки и травинки,
Там вставали на три часа позже или раньше,
И принимали меня за иностранку,
Как правило – немку, порой – скандинавку,
Но эта Сан-Марко, эта Сан-Марко.
Розовая из камня, и, хотя не стеклянная,
Как стеклянная.
Вдобавок, насморк.

 

 

Перевод стихотворения «Out of your silence»

из тишины медленно выходят
покрытые зеленой патиной старые монастыри
с красными шпилями крыш
под тщательно отрендеренным созвездием Большой Медведицы
скрытой от взгляда острыми двенадцатипалыми листьями
субтропических растений
населенных как будто по заранее обдуманной мысли создателя
цветными попугаями

все песни которые будут спеты
все звуки
которые покинут легкие
и будут формироваться
на пути к рожденью
сквозь горло и рот
прошили всё
раскручиваются во влажном воздухе
над морем что плещет
баюкая кости
и скелеты кораблей;
все песни которые когда-либо были спеты
я слышу
в твоем прервавшемся голосе
сбив-
шемся дыхании.

 

 

*   *   *
вечно августовский город
изнутри выбродила верлибрами
выласкала вымучила
дай мне ощупать тебя изнутри
языком английским
подари подари мне
выем тебя, если ты настаиваешь
загустело закипело
редко, редко даришь

притворялась чтобы в глазах помутилось
и помутилось
и не притворялась

 

*   *   *
В самое что ни на есть погружен.

 

* * *

Перебираю в стакане карандаши и ручки, -
Которые затуплены,
А в которых закончились чернила,
Но можно наточить и поменять стержни,
Можно.
Да только кто будет.
Птичий клюв заколки
Острием книзу повернут.
Клей не высох,
Когда в последний раз проверяла.
На корешке книги – барс.
Профанация средневековой латыни.
Русский алфавит
Разложен, как коллекция
Жуков и бабочек, -
Учебное пособие.
Я люблю слушать,
Как ты перечисляешь,
Плавно и бесстрастно,
Свои многочисленные поражения, включая
Тот неудавшийся автобизнес, и
При Туре,
Известное по другим источникам
Как шахидов.

 

 

* * *

Я уже слышала голос медный
В звоне сосен стоглавом на берегу тайги Ангары.
На руле моя рука, зеленая в светофоре,
Будущая мертвая,
На руке бриллиантовое колечко.
Путь недолгий, путь млечный,
Путь разматывается скоро.
От желтой разметки
Глаза мои к вечеру нехожены и пусты.
Сидит и смеется на низкой ветке
Неохотная
Птица Сибирь.

 

Перевод стихотворения «What time is it

Сколько времени? Это 2013, или какой?
Время разговоров по Скайпу,
Время медленно растущего кактуса за дверью,
Время ребенка, меняющегося быстро,
Время рисовать пожарные машины;
Публичных дебатов в конгрессе по телику, новостей из России;
Время чтения, прогулок,
Эмблематического, загадочного диалога, молниеносно превращающего
Всё в неразрешимый вопрос,
Прекрасное время, -
Овеянное славной,
Проходящее, вечное;
Время бредовое, плодоносное,
Жалкое, жалкое,
Никогда не возвращающееся.

 

* * *

В комнате, насквозь просвеченной лучом,
В одноэтажном доме, в заключении летнем,
Думаю преимущественно ни о чем,
Под скрип качелей в открытом окне безбедном.

Бьётся незнакомая речь во мне, неизвестная никому,
На наречии местном и неместном.
Все, что я могла бы сказать, я могла бы сказать тебе одному,
Но это было бы неуместно.

С зачарованной улыбкой заслушаешься, как
Золотистые остинцы жалуются на пробки.
Оказалось, все просто проходит вот так.
Я люблю собирать игрушки в коробки.

 

*   *   *
город неплотно затянут чем-то
вроде пелены белых цветов цветущего орехового
я думаю кватроченто
надеюсь, это всё зачем-то
из своего раскатившегося непочему
в торжествующем данизачем
сдержанного ликования

 

*   *   *
хотела хоть в английском письме своем отказаться от лишних знаков
препинания типа точки а также от больших букв но не получилось

даже такие внешние посторонние вещи казалось бы - надо не надо - переносишь из одной среды в другую
уже вот и жабрами начал дышать а не отдаешь отчета

буду тогда и с большими буквами и со знаками и с точками а что делать

а единственная вещь которая делает стих стихом - строка
например этот текст вовсе и не стихотворение
хотя разумеется неважно

так как либо
только стихи совершаются правдой
либо
единственная правда которая совершается - всегда стихи

ну и конечно кораблик на пустом горизонте
но он должен возникнуть сам собой
и в чужом сознании а не в этом
и не кораблик

 

*   *   *

Какая бы птица ни пела, ни пела,
И в какой бы ты ни куталась плед, но ведь
Что ни делай, что ни делай,
Всё равно придется умереть, умереть

И это даже хорошо - дает свободу,
Вот так и дает, но это особенно ясно становится потом,
Когда смотришь в черную воду, в чернильную воду
С кружащимся в синей воде очень медленно желтым с дырочками листом.

 

***
Затопило улицы водой
Воздуха зелёного, густого
И зажгло одной косой звездой
Неба край пустого, голубого.

И звенит о камни как металл
Мелодическая струя фонтана
У портала, похожего на портал
Языческого храма.

Новостройка какая-то,
Коммерческий - чтоб не сказать кармический - новодел.
Кто-то строил, неприкаянный,
Чтобы быть не у дел.

Розы мягкой пылью поросли,
Ссыпались в тусклеющие травы,
Выцветающие травы.
И холмы покрыла молочная бледность.
Незнакомой, пламенной земли
Торжествующая бедность.

 

***
Вот влюбленные сидят на скамейке,
дырявая майская тень
на плечах, на коленях, на скамейке,
а ведь кто-то из них выхватит такую боль, -
да ну, я пойду лучше,
почитаю книгу
про то, как не испытывать боли.

 

* * *

Старый Жбанов, старый Жбанов
Жил и выжил,
И в пустом дворе кармана
Плесень вывел.

Где крыло его ни пело,
И открыто
Где окно ни горевало,
Там закрыто.

Старый Жбанов, старый Жбанов
Ел и выел.
И в пустом окне пожаров
Сына вывел.

И вот, он говорит – посмотри, сын, я сберег фотографии,
Я сберег бумаги, вот почерк твоей бабушки, мы не бумагомаратели,
Но она записывала рецепты, все же родная рука,
А сын отвечает, – пока.

И на кухне, и на кухне
Светят синим
Электронные часы
На керосине.

Всего итога – как итога, и никогда не спросится,
Почему брови срослись на переносице,
Почему мертвые за плечами тихо улыбаясь стоят
И просятся, подергивая за плечи, в разведывательный наряд.

Почему, собственно.
Для чего это.
На закопченном желтом и узком его потолке лампа висит как взрослая,
На этом вот потолке его.

Старый Жбанов, старый Жбанов
Жил и пожил.
И в тени больших каштанов
Плыл он тоже.

А прошел тропою белой,
Бедный, бедный,
И прошел тропою медной,
Медной, медной.

Ничего особенного, прошел, много кто прошел из тех, кто пришел,
Много кому еще тут пройти, – вот у тебя, например, отвечают, не видишь – середина пути,
Еле стоит на карнизе нога,
А до карниза четыре шага.

 

 

*    *    *
кухонная тряпочка моя!
для чего ты протерлась?
неужели даже тряпочки - казалось бы, уж тряпочки, уж ладно, уж тряпочки-то -
и те не вечны?

 

 

*   *   *
Собиралась записать стихотворение,
Но, пока открывала файл,
Зацепилась за совсем другое слово,
И записала другое стихотворение.
А начиналось со слов:
О.
У нее была шея.

 

 

* * *

Борет верлибр гипербореев,
Горечавкой колышет на ветру - ветер,
Флаг реет
И дореет когда-нибудь поутру,
Тогда и посмотрим,
В даль,
На малиновом обрыве, на полынном ветру,
Где я не споткнулась, где думала не упасть,
И как раз не упала, только браслет сронила
В траву, на то она и трава, чтоб расти себе,
Отборного сорта сорняк,
Стоит как скипетр на пюпитре,
И тут уже либо - либо,
Либо нет-нет и да.

 

*  *  *
Рукопись – точнее, распечатка,
Какая рукопись – пропахла твоим табаком горючим,
Еще с того года, когда
В ящик стола
Я положила ее и не доставала,
Четыре года
Или пять,
Верхнего
Или нижнего мира ящика стола,
А яблочный табак,
Которого запах
Я, кстати, не помнила, -
Что-то имбирное –
Тут как тут,
Между страницами,
Там же, где и пометки
Карандашные.
Отцвело.
отшуршали жуки скрижали
Тишина, ничем не нарушаемая.

 

*   *   *

Они толпятся тучей у меня,
Скопились под нёбом,
Стучатся в зубы изнутри,
И я готова произнести, -
Они толпятся
К водопою бедолаги оголодали
Усохли

И если я сейчас услышу
Медный звон
Лязг железный
Стеклянный дребезг
Медленный перелив
Русской речи,

То их уже будет не устеречь
Вспорхнули и
Только и видали
                                                

 

* * *

Стрельчатое окно забрано
Кованой решеткой снаружи,
И является витражом
В пятнах желтых красных и синих
Отражающихся в полу как в луже, -

По тонкому слою пыли
Прозрачные и цветные
Рисунки поплыли,
А особенно в том углу.

Встречаю непроницаемым лицом
Листья, ошибающиеся дверью,
Как стражник внутренних покоев
В своем терпении дворцовом,
Немногословном и высокомерном.

 

***

Почему-то вспомнилось
Как между серых однотонных стен
В одном московском клубе
Писатель
Читал нараспев, монотонно и плавно,
Как нитку сучил трудолюбивый
Неразменный шелкопряд
Свой длинный рассказ,
Но о чем, не помню,
Кажется
Главный герой размышлял
Не то
Хочет ли он съесть котлету,
Не то
Можно ли трахнуть труп жены,
Пока теплая.

 

***
Кириллица, увидь меня,
Горлицей с башни летящая
Дыханием цветного огня
Горло опаляющая,
Предсказавшая
Нашествие великих случайных
Чисел необычайных
Двунадесятью языками
Ощетинившимися
Свинцовой свиньей полками.
Переливая из одной
Колбы в другую
Горячее масло,
Высвечивается
В небытии привычная вечность,
Жгущая двумя божественными языками,
Двумя остроязыкими огнями
Над пашней распаханной
Кладбищем, ощетинившимся крестами
Над лесом стоглавым
И башней сторожевой.

 

*   *   *

Хотела бы я понять, как
Ты видишь эту комнату с косым лучом,
Лежащим ромбом на полу.
Из каких миров
На каком мосту
Навесном четырехэтажном
В виду каких небоскребов
И неба перечерченного крест-накрест
Несущими конструкциями
Ты вспомнишь
Дедов сервант
Со старой железной дорогой?
Поезд идет со станции
Через четыре минуты.
Из трубы валит дым,
Звенят окошки и дверцы,
Вагоны постукивают на стыках,
Свистя мимо начальника станции,
Который стоит в форме и в фуражке,
Фонарь качается в пластиковой руке.

 

*   *   *
Они алкали и лакали
Из уст Лакана молоко,
Но ничего не понимали,
Однако это ничего:
Лакана в лайковых перчатках,
С гербом горбатым на печатке,
Лицом пустым, прической гладкой,
Любить вообще-то нелегко.

 

*   *   *
- Мой брат мне сказал,
Что кусаются эти жуки,
Вы знаете моего брата? –
На пальцах с обгрызенными ногтями
И еще не до конца сошедшим лаком
Черешнево-красным
Сидел, и впрямь, жук
Удивительно крупный,
С усами щеткой.
- Так что вы уж его не берите,
Он вас укусит.
Но меня не укусит –
Меня он любит.
Он хочет еще побыть со мной.
Я слежу, чтобы он не упал.

 

*   *   *
Дребезжащий троллейбус
Прозвенел ночной Москвой,
Отсчитал жестяными костями
Меру булыжников квадратных,
Забрызгана фара его
После ночного дождя.
С пятого этажа
Фортепьянная фраза
Влетела в мое раскрытое окно
И задрожала в комнате,
Уткнувшись в книжную полку,
Рассыпалась кубиками на полу,
Разлетелась.
Я вытерла тыльной стороной ладони
Рот сухой, тополиным пухом забитый.

 

*   *   *
Ну всё, а теперь -
К Яру, к цыганам:
Медведи в платках и в монистах,
Шампанское в серебряном ледяном ведре.
Жидкую хрустальную люстру
Застегнуть на голой спине
На ступеньках театра, ведущих к фонтану на площадь
Лубянку накинуть небрежно на плечи
В муфту лисье спрятать лицо
И поехали
На тройке твоей быстролетной,
Двухцилиндровой «Победе»,
Сто две лошадиные силы
С колокольцами, зеленым огоньком
Радио «Шансон»,
Снежный прах бурана
Завить по дороге мертвой.

 

*   *   *
Проснулась ночью
Носителем подводного языка
От летнего дождя,
Что барабанит по жестяному карнизу.
Книзу
Тянутся ветви деревьев,
Если смотреть
Наоборот.
В шкатулке музыкальной
Сломан замок: не замолкает,
Если и крышку закрыть,
Пока не иссякнет завод.
Вращается валик латунный,
Лепестки металлические
Цепляются за зубчики.
Страницы в старой тетрадке слиплись,
На одной нарисованы
Те часы на стене твоей.
Их запятнали
В окне толпящиеся липы.

 

* * *

И смотрела, и смотрела,
С книжкой на коленях зевала,
И на стуле качалась слегка, и качалась,
И смотрела пустыми глазами в окно,
Как одна бесконечная железная дорога,
И так ничего не сказала,
Пока я ответа ждала
И яблоко зеленое разрезала.

Хруст и лязг по тарелке фарфоровой ножа.
Косточки яблочного миндаля
Светятся черным
На тарелке фарфоровой.
Что-нибудь бы сказала уже, пока я ждала,
Но только глазами страшными семафорами.

Хруп, хруп. Упруга и податлива, как воплощенное в яблоке облако,
Ночного яблока плоть.
Хоть бы сказала, сказала бы что-нибудь хоть,
А не просто ела своё глупое яблоко
В кожуре тугой.

 

*   *   *
Я только текста поток,
Сверкающий текста поток,
Перекатывающийся на камнях,
Громыхающий кровоток,
Разматывающийся бесконечный моток
Текста цветного, голос пресекшийся, вздох,
Я только ток неведомый, только ток,
Жалоба безжалостная и стон,
Я только всплеск веселый, бешеный флогистон,
Легкие покидающий возглас,
Превращающийся в стон,
Воздух, который проходит гортань,
Колеблет связки голосовые,
Переставляет тару пустую рта,
Носогубные складки и камни твои дождевые,
Я только то же, что и была всегда.

 

ПОЭТ

Человек чья речь опасна
Человек чья речь густа
Сгинул в мареве прекрасном
Электронного листа.

Ничего уже не скажет
Заглушенный наконец
Неба вольный землепашец
И невольный слов кузнец.

 

***
Поскольку вы не ходите, а летаете,
И смешны несмышленышам несмешные Куранты
Покупайте, покупайте
Самые лучшие депрессанты.
Поскольку жизнь в розовых шариках
И голубеньких у вас воздушных,
Покупайте, покупайте
Депрессанты самые лучшие.

 

*   *   *
В куполах деревьев
Груди облетевших красавиц,
В поворотах улиц
Изгибы их гладких бедер.
В козырьке причудливой крыши
Плавная линия чёрного уса истлевшего.
Город выстроен костями города,
И в оконных, дверных проемах
Абрисы ям глазных
Хрупких его черепов.

 

***

Когда он вернулся из черной ванной
С красным огоньком,

Неся в себе запах роз и ванили,
Где проявлял черные жидкие

Блестящие как рыбы диапозитивы,
На лице его были отметины:

Было проехано шинами,
Через щеку и лоб проложено улицей –
Невидимым когтем
Прочертили морщин ему
По мрамору белого овального лица.

 

Присвоенный автоперевод стихотворения «The Clock is Ruined»

Часы разрушены
Маятник долгий застрял, заржавел
Амальгама зеркала
Сплав ртути и серебра
Ухудшилась удивительно

Ажурный скелет,
Мне нравятся ваши пустоты
Сетчатый мешок ребер.
Жаль,
Но где
Вы потеряли жидкий металл ваших небесно-голубых глаз?

Ваш парик покрыт
Тонким розовато-мучнистым прахом,
В который вы превратились
Отлетевшее время назад,
Еще когда
Давно ушедшие мерцающие платья, -
Нити, сотканные шелкопрядами, -
Плавно обрушивались по мраморному полу.

 

*   *   *
А сваи сталь устала, и левкоя
Неловкого лоза ее томила
И вот уже одна лоза опора
И нет другого
Ничего другого
И свая не достойна никакая
Сиренью затопило резедою
По улице Москвы идёт машина жестяная разбитная
На фару правую кривая
И гроб картонный с ваткой в кузовке разлуки вечной
Везёт на бедном вороном горбу

 

*   *   *
Там тридцать витязей прекрасных
Вдруг из вод выходят ясных
И с ними дядька их морской
И на берегу пустынных волн
Стоял он дум великих полн
У лукоморья дуб зелёный
Грохочет по морю кругом
Там королевич мимоходом
Пленяет грозного царя
И это наша родина, сынок.

 

*   *   *
В кожаной куртке шагает
Аркой громадной
В луже зеркальной
Черный
Отражается автомобиль
В дрожании лампы;
Дымит папиросой,
На связь
В полночь выходит
И спрашивает:
- Сестра,
Есть ли еще
Таблица
Шифровальная в памяти
Твоей изнасилованной?
Передатчик
Не отсырел?
Мой верен мотор,
Заменено
Машинное масло.
Наррация, дорогая
Наррация,
Ты помнишь твои позывные,
Рация
Есть у тебя?
- Да, - отвечает сестра, -
Я всё
Я всё
Сберегла.

 

 

*   *   *

По улице бежит арба
Подпрыгивая на ухабах
Осел веселый в шитой золотом попоне
По камням ее везет.

А хочет он того, того
Чего, чего не может быть

В луже, отражающей дома,
Войлочный клочок, отрывок воробья, всё чистил клювиком прилежно
Ему приснившиеся перья,
Очень маленькие перья,
Бородочки с крючочками,

Бороздочки пластинки стержни мягкие,
Пух легкомысленный и теплый,
И стучал сердчишком,
Отдавалось
На площади большой
Как маятник часов,
И тень растущую от башни
Площадь поперек пересекает.

А хочет он того, того
Чего, чего не может быть

Кораблик дорогой лежит бумажный, и не трогается с места -
Намок бумажный парус, потекли чернила, как тушь красавицы неводостойкая
Застигнутой дождем,
В расстегнутую куртку
Его я спрячу
Ближе к сердцу свитера под куртку.

Ведь я хочу того, того
Чего, чего не может быть.
                                                

 

*   *   *
А потом они скажут,
Орлова-то как постарела.
Впали серые щеки,
Погасли зеленые звезды в табачных полях,
Рот прочерчен как серпик луны, улыбнувшейся книзу,
Нос как цитрус, -
Гектор,
Для чего ты Гекубу скорбную
Напоил цикутой?

Ты не слушай их.
Никого не слушай.
Я с радостью выпью,
Эту чашу до дна осушу.

Пластиковый стаканчик
Капучино цукатный коричный ванильный
«Кофе-хауса» на Большой Никитской,
Пломбир весенний
Фиалково-лимонный фисташковый душистый –
Не смертельная чаша
Мне покажется.   .   .   .   .   .   .   .   .

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

 

*   *   *
Твоя лестница
Открыта на десять пролетов           
В обе стороны, вверх и вниз.
В парадном большом торжественном,
Как в храме,
Возглас
Отправляется ввысь
И достигает лепных херувимов,
Переодетых амурами в темноте,
С лицами закрытыми до половины
Гипсовыми масками,
Вон – разлете
Разлетелись.
Цветочный запах твоей прихожей,
Квартиры, обитаемой в основном книгами,
Профессорскими неразборчивыми архивами,
Между которыми ты прохожий,
Вот что скажу тебе,
Все отлетит, рассыплется, все отойдет, как тень:

Чушь чугунной решетки кованной, веток зеленых вязь,
Зов ворота V-образного, близко посаженных глаз,
Наших очков бликующих в роговых темных оправах,
Локонов наших рассыпчатых, наших кривых зубов,
Деревьев озябших на черных ночных каналах,
Стрелы наших беспомощных слов,
Теней дорогих фотографии, сам обратишься в тень, -
Все отлетит, рассыплется, но не ночная сирень.

 

*   *   *
На мобильном моем болтается зверюшка: зайчик
С глазами – красными стекляшками – видимо, альбинос.
Каким-то образом можно сказать, что пытки видал подвальчик.
Может быть, по тому, как лег пепел папируса папиросы.

Просто, зная наши подвальчики:
Как не быть пыткам?
Как не болтаться на мобильнике рубиновым зайчикам?
Как не сверкать эмалью в зайчиковой улыбке?

                                                  
*   *   *

Как его засыпало звездной пылью в бессрочной ссылке.
Вечная летняя переменчивость клавиш,
Открываю крышку - ссылка на ссылке,
По отзывчивому легко ударишь,

И побежали, спотыкаясь, перебирать диезы
Отвыкшие пальцы.
Ни одной отзвеневшего Черни не помню пьесы,
Ни одной рассыпавшейся на стакатто фразы.

В музыкальной школе по коридору смехом
Заканчивалось сольфеджио, птичий свист пьянил нас.
Лёгкая педаль отдается протяжным скрипом и струнным эхом
В деревянном теле дряхлого моего пианино.

 

* * *

Так получилось, что бабушка умерла в довольно темной комнате –
С балконом. Оставив после себя тетрадку с рецептами,
На пружине.
Говорил – не весело, наверное, так лежать, - отец Антоний.
Хорошо хоть на противопролежневый матрас положили.

Звенел кадилом, ходил по комнатам,
Напевал Трисвятое в бороду.
Окропил младенца расплакавшегося, которого
Успела подержать на руках истончившихся нерассказанная история.

Раньше я как-то не любила эту комнату в доме.
Редко засиживалась в ней подолгу.
После смерти бабушки в ней стало легко мне
Из странно понятого чувства долга.

 

*  *  *
в сталинском доме твоем
горготали горгульи довольные
на чердаке.
по вечерам,
вылетая из башен,
кружили над городом,
счастливо утонувшим
в пуху тополя,
наглой липе сирени.
сама не знает,
почему,
но выбирает точным клювом,
хвать из толпы;
бьет хвостом
и беззвучный рот разевает
паническая рыба
страшащаяся смерти

 

*   *   *

Ничто не вечно в памяти людей,
Ни дорогие сердцу тени,
Ни тени языков, ни языки теней,
Ни даже схема метрополитена.

Стоишь на станции большой,
И взять никак не можешь в толк,
Как с удивительной Арбатской,
С параболической Арбатской
Через Терека поток
До Выхина безбедного добраться,
Как гость столицы заблудившийся какой.

 

* * *

Из эгрегора выкачали керосина
Развелся со второй женою
Деревня Волнушки в области регионе подтаяла до того некрасиво
Лебедь обрызгала водой живою

Провода проводили со станции косточки истончились
С поганого болота засквозило подуло
Благо чудотворная икона Сталина замироточила
А то бы страшно подумать

По статье халатность тридцать лет и три года,
А то и красная стенка по просьбам профсоюзов за кощейство и бесчинство, -
Сколько скрывали ироды от народа.
Выкатилась Геката и стала вполоборота
Поперёк неба кумачового Отчизны

 

 

КОСМОНАВТ

Один на смежный сон галактик,
Кто перешеек пересёк.
Достиг он в табели талантов
Недосягаемых высот.

Открыл беспечность и туманность.
Латал скафандр, корабль чинил.
Тропой отважных магелланов
Прошел, но Землю не забыл:

Сор золотистый куры рыли,
Терпели крыши крон урон,
Спал, положив на лапы брыли,
Невозмутимый пёс Барон.

 

* * *

Шрамов твоих плавники
Встали там, где его морщины,
В сложные пазы вошли
Щелкнули остановились.
Выпав из тела
Идеального
Утратив эту способность
Быстро ответить на реплику
Взмахом клавиш
Мастерски небрежным,
Два заскорузлых человека
Стоят друг напротив
Как были
Как Адам и Ева
Беззащитных в своей наготе обоюдной
Тик под твоим правым
Глазом с бровью косой
Совпадает с биением тока в венах его
И татуировки
Легли, где проструилась по телу неудобному
Цепочка
С крестиком нательным
Знаком зодиака.

 

* * *

Курсивы мест твоих вещих
В скорописи вещей захлебнулись,
Потекли цементом
Мешки с прорехами
Двуличная «Щ»
Лисьим хвостом вильнула
Закорючки крючков трамвайных
Нули раскольи модерна
Вышли косым, знаком и зеленым наискось
Лезвиями просвистели ростки полозьев,
По пространствам недавно-зимним,
По городскому зацветшему безместью,
Зацвенькавшему ночью
Дрожью и спотыкновением «Д» - «да»,
«М» или даже «ММ» монотонного круторогого исчерна-лилового утреннего моста
Сложный мужчина текста,
Карты города, оконного и дверного палимпсеста,
Сияющего в темноте экрана,
Как будто сияющего в темноте пустого листа.

 

* * *

И вот этот старый живой журнал,
Который я восстановила
После пяти лет
Как будто бы помянник
Как будто бы и впрямь в монастырь уходила
За пять лет всего-то
Отписались сорок человек
Семеро самозачеркнулись
Двое умерли
Погибла в теракте среди людей
И при невыясненных обстоятельствах в собственном доме
В моем симэджике
Синим цветом
Будет за упокой
Зеленым
Во здравие например.

 

*   *   *

Я была беременна
Как-то не всерьез
Как-то неубедительно
Была беременна.
Сомнительному животу
Никто не верил.
Места не уступали в метро
Амбивалентному животу.
До законного отпуска
Не дотянула два месяца и одну неделю
Не так беременна.
Неправильно как-то.
Социально неубедительно.
Несерьезно.

 

*   *   *
летнее далёко
фудзиямы облаков поднимающихся над городом
чья каёмка
как-то одиноко
и с левой стороны распорото
вон летят клочья
как стрелы лучи
как косые ливни

ювелирная выюлила оса
пришла и залипла
в хрустальное повидло
красное такое
почти уже синее;
на блюдце размахрившаяся крошка
яблока вываренного

 

*   *   *
ты держал свой цветок
так что видно
совершенно чужой
наотлёте
не зная сам, как свело
вас с растением?
оборвала листик
с твоей тебе не нужной розы
компульсивно
механически
смяла в руке,
ногтем ломая.
после диагностируют
множественные переломы черенка
разрывы зубчатого края.
через мост
его и вовсе
обронила
как-то выпал
из разжавшегося
на заржавленном
и его подхватило
куда-то его покатило.
                                                                 

 

*   *   *
Был положительно знаменит среди библиотекарш города Долгореченска
Длинноногий посетитель сутуловатый
В жилетке с портфелем
В кармане всегда были наготове
Ножик складной с открывашкой и щипчиками,
Сложенные вчетверо листки линованной бумаги и шариковая ручка.
Борода с проседью изрядной
Примелькалась,
Сутулость узнавали
Из окон с чахлой настурцией сразу.
Проходил как аист
Широкими шагами
Прочитал весь раздел поэзии, русской классической прозы,
Новых поступлений по магии и оккультизму.
Раз в полтора года исчезал ненадолго, -
Знали,
Степана забрали в 12-ую городскую.

Наталья
Как-то располагала его к себе,
Наливала чаю,
Стояла, к косяку прислонившись,
Рука под щекой; смотрела,
Как, наклонясь над столом, ни на кого не глядя,
Он пил, обжигаясь, горячий чай из кружки в горошек.

Дикая фантазия
Билась в голове несчастной кудлатой,
Моим именем, писал он, прозвенит эпоха,
Взойдут колосья, заколосятся,
Соберется жатва,
На Западном горизонте воспламенится небо,
Лицо девушки двадцать второго века вспыхнет,
Мировое пламя в душе погаснет.

Бедный, бедный.

Пузыри на коленях его
Шариковая ручка
Прядь волос нечесанных поперёк лба упала
"Вид отсутствующий
Говорит неуверенно, взгляд блуждает,
Больной
Сам себе противоречит," -
Записал в числе прочего в карту
Соболезнующий доктор.

На электричках
Степан иногда ездил из Долгореченска в Дальнегорский
К своему другу,
Тоже что-то писавшему
Школьному учителю физкультуры.
Из одной из своих поездок
Он не вернулся, -
Может быть, там зачем-нибудь остался,
Может быть, так сгинул.

 

 

*   *   *
жалобы нежной твоей рапира
кроткой
репей в волосах мышь недоумения
творит сальто-мортале
под куполом карманного цирка
механическое зверье
запрограммированное

остаются только пополам
разрезанные груши
только город в лепнине текста
осыпающейся с фасадов твоего лица и всё
больше ничего
тополиный вздор
взвешен в воздухе забрал пространство воды
в легких осела накипь
фиолетовый всплеск венозной крови
запятнал парусину пиджака
                                                              

 

*   *   *
протянулись мои минуты
гофрированным железом временного забора
под занозистыми многоэтажными лесами
реставрируемого дома
отразилось
рассыпалось по деревьям многократно
от воды чистыми-прудами
в ромбах броненосца
с четырехугольными сосцами
серое здание особенно памятное
(выходишь из последнего вагона)
наплыл нахлынул
шум со стороны проспекта мира

 

*   *   *
Шарики стеклянные горстью швырнула
В зеркало - не разбилось.
Отозвалось зазвенело завибрировало
Рассыпались раскатились.

 

ШКАФ

Тоже должен был бы кажется понимать
Я ж не то что дари каждый месяц мне изумруды
И путевки на Бали, мы же нормальные люди
Нормальные, ну вашу же мать

Нет я говорю ты шкаф мне можешь купить
Да-да - и вот уже четыре месяца
Мне же надо где-то шмотки свои разложить
Ну если шкафа и то - совсем уже неинтересно

Нет, я тоже могу матом.
Знаешь, я люблю когда мужчина принимает решения
У меня не было в принципе такого формата
Взаимоотношений

На велотренажере
Галстуки вечно висят,
Пиджаки гроздьями
Я все понимаю, и пятьдесят, и сто пятьдесят
Можно же кажется и на распродаже не обязательно в рознице.

                         

*    *    *
В пустой консервной банке у пруда
Немного тоже есть водицы.
А почему и не сюда
Мне возвратиться.

Открытой раной бок больного пса,
Крапивы заросли благие.
Над черным лесом небеса
Жемчужные и голубые.
                                                            

 

Киоск "Союзпечать"

Фломастеры, скрепки, булавки, платки, губка
Для обуви, клей ПВА, пилка,
Степлер и скобы, ножницы такие и миниатюрные,
"Фанта", мелки, тетрадь, наушники, копилка,
Сантиметровая лента, нитки, точилка,
Шашки, набор подар., расческа
(Вот кстати нужная вещь),
Зажигалка, карта города,
Фонарик, брелок-матрешка,
Батарейки, обложка
Для удостоверения,
Наклейки на ногти "Прекрасный маникюр",
Жевательная резинка,
Магнит на холодильник,
Не самая веселая девушка в окошке,
Градусник, секундомер, будильник
В виде совы, и кошка в виде пластиковой кошки.
                                                   

*    *    *
Кириллица,
Завившаяся сколопендрой,
Воздушным змеем
Огнедышащим над арками Цветного бульвара -
Моя обитель, моя родная цистерна,
Мой медный звон и бок блестящий вышедшего из строя самовара.
Поливальных машин
Язык шуршащий вращающихся щеток
Понимал отшельник, работавший в кочегарке.
Почта России
Синим щитом с орлом двуглавым с кривым когтем
Его от получения смертельной вести защищала.
В окне под потолком подвала
Ходили ботинками.
Чугунной решеткой с завитками
Он мерял свой шаг безбедный. Узнавало
В нем озеро серебряное себя.
Вечером тихим
О вечности лягушек идущих на смерть и на нерест
Дикий квак разносился
Над пустой поляной, где остовы
Куполов чёрных
Нацеливались как космические ракеты
Лишь сломанный узор моклого дерева мёртвых
Провалившейся кровли
Над крепости переходом
Свидетельствовал о бренности прежней планеты.
Только одуванчик и горчил
На губах потрескавшихся белой своей пузырчатой отравой
Стебля завившегося. В нем тоже
Очертания знаков знакомых зазубренных
Распознавала.

 

*    *    *
яузы зияющую язву
стежками мостов стягивало не стянуло
закат медно-красный
стек в неё по излучине золотого купола

наплавил текучей амальгамы
автомобиля и мерцающей ртути.
чёрных фасадов гипсовые пентаграммы
как часы отщелкивали минуты

и утекли со светом стёкла на магистрали
в сумрак подвижный с проблесками сигнальных,
в лету свою смурную в неразбериху мертвых

и лишь трапецевидный призрак теплоцентрали
так же раскручивал тихо щупы дымов спиральных
пар извергал и копоть, грел на огне реторты

 

*    *    *
Секунд двадцать
Думала также съесть и умершего жука.
Зря, что ли, омытый земляничной водой,
Остался на дне
Фарфоровой чашки?

Потом опомнилась.
Как маршала мёртвых жуков
Похоронила с воинскими почестями -
Выплеснула во всплакнувшую раковину.

 

*   *   *
Здесь продаётся
Женская одежда и нижнее бельё
А также пиво вкуса жестяного
Я знаю наизусть
Куплю билетик
Розовый и солнце
Просветило крону дерева растущего себе
Фотоуслуги
И только мне одной здесь грустно неизвестно почему.

 

Время

На клеймах чугунных в саду проступили пентакли,
Серп и молот и штангенциркуль.
Растяжки пошли, грудь обвисла
И бедра разъехались.

Лепнина осыпалась с велосипедиста,
Колонна нагнулась, и в красной шапочке
Дежурная по эскалатору
Поседела.

 

 

*  *  *
На прекрасном семинаре на деревянном настиле (перипатетические семинары просто должны проистекать на деревянных настилах, и желательно у прудиков с китайскими карасями, за отсутствием карасей же сгодятся и лягушки, которые как раз наличествовали в полном объеме своего животворящего кваканья) было установлено много разных важных законов стихосложения, и среди них в частности такой - стихотворение должно строиться (если, разумеется, оно стихотворение, а не так, сбокуприпека и непришейкобылехвостость какая) вокруг, желательно, события.

Помедитировав, решила и я написать стихотворение, отвечающее данному критерию - пусть, за сложностью материй, оно не отвечает двум десяткам других критериев, но зато уж этому-то, про событие, почти наверняка отвечает, по жанру же оно есть (что является приятным дополнением) философская лирика - поскольку не только событие, но и некоторое обобщение читатель внимательный заметит взглядом невооруженным.

Стихотворение:

За последние двадцать минут
В кухне дважды
Разлетелся стеклянный стакан
Но не один и тот же
А два разных
Поскольку разлетелся необратимое
По углам со звоном
Как небольшой взрыв на горизонте
В нарушение обыденности

 

*   *   *

он качаем в салоне троллейбуса,
он филонит на лоне природы,
ему нравятся всякие странные тексты,
что он в них находит.
наблюдает за птиц повадками
и следит за вётлами
украшает ёлку ватками,
ценит опилки копит пепел
совершил один подвиг –
выучил птичью весеннюю партитуру
что только не выходит
из-под шаловливой клавиатуры
старший брат наших братьев меньших
особенно парнокопытных
благодушен и нежен,
ленив и нелюбопытен

 

       
*   *   *
Там русский дух
Там Русью дико пахнет.

 

*   *   *

В старом зеркале длинном
Старуха грозит клюкою,
Скорбной трясет седой головою,
Виден сквозь силуэт угол комнаты каминной, –

Промотала, шипит, свое небогатое именье,
Мизерное достоянье в песках Техасских,
В лае псов чужих, в поисках напрасных,
Растрясла на ухабах, растратила на тени, –

Говорит, и смотрит зеленым глазом,
А плечо сухое когтит варан ей,
Вран, прочтенный ошибочно с упрямством бараньим,
Достойным лучшего примененья,
Ворон, бишь, исправленный не сразу, –

Уйди, говорю, Яга, не тебе со мной тягаться, гадина,
Туга твоя глупа, сума переметная вся в заплатах,
Тебе от меня ничего не надо,
Мне от тебя и подавно.

Продешевила, твердит, таков общий вердикт, променяла голос
На скрипучий треск нездешнего пекана,
На гракла карканье, подвиг негераклов, на песок какого-то блеклого канала,
На то, что в руках рассыпалось, разлетелось и раскололось,

Родной язык себе позволила вырвать, шире держи карманы,
Жди серафима бешеного огнеликого с пламенным жалом, –
Не дождешься, и не таких сражало
На побережьях чужих в неведомых странах,

А то привыкла – взмахнула каравайными рукавами,
Левым – потекла колорадо, кровавая речушка,
Правым, – встала ребром железобетонная избушка,
Окруженная крокодиловыми рвами.

Отстань, отвечаю, старая, рекламируй
Труху свою кому-нибудь другому,
На родном ты меня не слушала, как я ни надрывалась,
Приспичило – вот сама и реанимируй,
Чума вашему чуму, мир вашему дому.

Еще не хватало беды мне, еще я не горевала
Над горечавкой, в полях невинно убитой.
Вот, повторяет, как ты заговорила,
Останешься, предрекает, у корыта.

Нахохлилась, птица рух посреди разрухи,
Античной в своем размахе,
Скалит кунью пасть, хинаяна нераскаянная, ересиарх росомахи,
Махариши харя в мешке лица старухи.

 

*   *   *

икар хороший робот буратино
на фаэтоне быстро прокатило
и шмякнуло тепло к тортиллам в тину
отжало отдало прочикатило

проскрежетало птицей плотоядной
пропенило бутана пеной вещей
на стуле конденсат как след помятой
вещи

сбоит номенклатурная пластинка
летел с номенклатурного олимпа
теряя по дороге папочки и ручки
выскакивающие из пиджачка и брючек

легко легко отделался без боли
без бедного подвала
часы свиданья в бюрократии неволи
в окошечке не узнавала

 

*   *   *
Лишь бы дитя себе тешилось,
Лишь бы оно черешнилось,
Лишь бы оно черничкалось,
Птичкалось и ресничкалось,
Лишь бы себе аукалось,
Сказывалось, баюкалось,
Охотилось, крокодильчикалось,
Бренькалось, динькалось, тинькалоcь,
Велось, серебрилось, прыгалось.

 

*   *   *
Золотой кузнечик текства твоего
И мне знаком, этот ус чрезвычайно длинный
Под листом прозрачным
Видела и я; под эстакадой
Проползая в пробке, память
О нем воскресила нечаянно, как о другой планете,
На которую, ты сказал, ты собираешься полететь
Очень вскоре, -
Я бы с радостью, дорогой ребёнок,
Тебя проводила,
С радостью и со слезами, мальчик,
Но, боюсь, не только я, но и ты
Сложим кости в циолковской нашей запутавшись колыбели,
От кузнечика твоего мимолетного прозрачнокрылого
Стрекочущего с изумрудными глазами
Мало чем отличные,
А если и на другой, открытой тобой планете,
Так от твари фасетчатой
Членистоногой усатой многокрылой
Неанимаморфной
Морфологически неблизкой
Архитектоники неведомой
К роду цветистому относящейся
Отряда пятизначных,
Одним словом,
От золотого кузнечика твоего впервые пишущегося текства.

 

*   *   *
Мне, кстати, понравился тот стишок - почитавши Кафку и покушав кафку, упадем на травку и покурим травку. Покуривши Кафку, упадем на травку, и, откушав травки, забудем Кафку. Ну там не совсем так было, но как-то похоже.

 

*   *   *
Мечтала
Ездить в путешествия с одним крохотным саквояжиком,
Наблюдая, как мама пакует
В большой чемодан
Платьица, бриджи и футболки.
В моей же сумочке
С аппликацией – клубникой:
Важный билетик на позавчерашний трамвай
Прокомпостированный
И если прибавить всего одну единицу
К сумме цифр с одной стороны,
То и счастливый, –
Зеркальце, на торце
Которого –
Желтая фотография Иркутска,
Пустая мамина пудреница,
Ни к чему не подходящая пуговица,
Стеклянный шар с трещиной,
Фигурка до пояса пластмассового пилота
Из некоего пластмассового самолета,
Но без самолета,
И найденный на дороге большой шестигранный шуруп.

Теперь, пакуя
Шортики, носки и рубашки
В большой чемодан,
Слышу, что сын
Собирается путешествовать
С одним крохотным саквояжиком,
А в рюкзаке его – красная машинка,
Молния Макквин.

 

*   *   *
Фонарик рифмы,
Выхватывающий из темноты
Качающий
Нос корабля и мгла
Сама шатается.

                                       

* * *

Рука отнялась
бойся второго удара,
нет – помер
а не было еще 72-х
я писал о нем,
Знарской –
он был из дворян –
не признает того-то и того-то…
Так пришлось, говорю, написать,
а они:
да мы всё понимаем,
Сергей Сергеич.

А книга
«Основы марксизма»
до сих еще пор –
он в Оксфорде ее создал –
лучшая.
Да,
лучшая.
На партийных собраниях
человек был прямой,
скажет – всё не так,
смелый был человек.

Но, как говорил декан,
тоже из дворян,
Островской –
«Больше любит себя в философии,
чем философию в себе».

Был летчик
но заболел
трудной формой диабета
на двух уколах жил.
Почувствовал как-то на лекции, что пора
делать укол
сказал подождите
вышел не дошел до туалета упал

упал не как-нибудь, а сломал ногу
а это для диабетика
означало ампутацию.
Отняли ногу.
Сердце три дня спустя.

На руках двоих сыновей,
старший профессор сам
и довольно талантливый,
да, юрист.

 

 

*   *   *

К примеру,
Однокурсников – оставляла мальчиков
Около десяти, что ли, лет назад, сама не верю,
Тоненьких, обмотанных шарфиками,
Самих по себе не толще спички,
Не серьезней прищепки,
Не спокойнее птички,
Чирикающей на ветке,
А встретила мужичин косая сажень
Втрое выше меня, по-моему, и в шесть раз шире
По меньшей мере
В дверной проем входят боком и то не во всякий
Все как один бородаты
И как племени африкаанс
С носами большими и губами
Со ртами с недостающими зубами
Видавшими, видимо, виды
Видимо, страны
Видимо, подливы и повидла
Все как один четырежды женаты
И от каждой жены непременно по дочке,
А у меня –
Сын.

 

*   *   *

На этой желтой фотопленке
И в этой тесной комнатушке
Одно и то же мне виденье,
Как на бобиновой катушке.

В стенах покинутых, забытых
На старом вытертом диване
Сидим перед столом накрытым
Мы с бабой Валей.

Ещё я думаю по-русски.
Ещё я знаю, как всё просто.
Тень молодой моей старухи.
Тень пергидрольного подростка.

Украдкой курит на балконе:
Уснул надзор и кот Василий.
Утих вечерний гам знакомый.
Утих пожар кленовый синий.

Ночных курантов бой далёкий.
Зелёная отстала краска
С балконного окна. Глубокий
Короткий летний сон Ангарска.

 

*   *   *

В то лето
Комната, где я спала,
Получила название «комнаты с жуками».
Хотя не жуки,
А осы
Отчего-то появлялись в ней,
Несмотря на видимую герметичность,
Стучались всем злым своим телом в окно,
И умирали,
Видимо, от истощения,
На подоконнике,
Если их не успевали раньше убить.
Среди ночи
Было слышно иногда жужжание.
На следующее лето уже забудется,
Что это «комната с жуками»,
Да ведь и изначально
Название было неточным.

*   *   *
Под конец жизни функция контроля
Мочевого пузыря сбилась
Хорошо изобретены памперсы
А как раньше
На тряпичном матрасе
Лежали и ходили под себя месяцами
Теперь спасибо иначе

Пристрастилась как раз перед инсультом
К рафаэлло, и везде по всему дому
Лежали белые жестяные коробки,
Очарование обольщения,
Или как-то так.

Как будто
Молодость вернулась в двойном объеме,
В душистом саду дорожки
Усыпаны лепестками кипенно-белыми,
Аккуратными сердцевидными тонкими лепестками жасмина,
Лежащими, как снег, наметенный ветром,
И в розовом платье,
И в розовой шляпке,
Которой при жизни так и не купила,
Не собралась,
Не отважилась,
Она стояла у зелёной деревянной скамейки,
Открывала жестяную белую коробку,
Доставала круглую белую конфету,
Вынимала из прозрачной обертки.

И ждала, конечно же, деда, -
Любила, говорила, его,
Кстати, как было с тем бульдозером,
Ведь не утонул, - льдина
Ударила в висок.

 

*   *   *
Мы с тобой никогда не говорили о нашем сыне,
Но подразумевалось,
Потому что, когда покупали низкий стол,
Ты возражал, ты говорил, что ребенок
Возьмет с такого низкого стола, например, лампочку,
И она, не ровен час, разобьется,
А я отвечала,
А ты ему скажешь, например, положи лампочку на стол,
И он пойдет и положит,
А ты говорил, а как он узнает, вообще, что это стол,
Он и на стол-то не похож,
А я говорила, а мы ему скажем.

И точно, ребенок
Взял лампочку с низкого стола,
Но не разбилась,
А я сказала, положи ее, пожалуйста, на столик,
И он пошел и положил, и даже не пришлось ничего уточнять,
Ну вот, а ты боялся.

А я провалилась в дежавю, из которого был, тем не менее, выход,
На дне коробки:
Как-то раз еще
Мы договорились,
Что я умираю первая, потому что
Не хочу заниматься похоронами, так что вам с ребенком,
Ну конечно уже не ребенком, большим уже дядей,
Может быть, даже с седыми уже бровями,
Будем надеяться,
Придется похоронить меня, а потом еще ему придется,
Если, конечно, мы будем все достаточно удачливыми,
Похоронить и тебя,

Но пока еще вы меня хороните, я предлагаю тебе вспомнить,
Чтобы тебе не было так уж грустно,
Может быть, об этом самом дне, когда
Ребенок взял лампочку с низкого стола,
Который, кстати, и правда,
Я с тобой совершенно согласна,
Был слишком уж низкий.

 

*   *   *
друг мой, образ незабвенный
и лучей косая рать
будет мой полет над пеной
облаков сопровождать

в отблеске железных молний
ржавчина в моей крови
гул пустой уймись умолкни
сердце попусту не рви

под качающимся в ветре
шестигранным фонарем
невозможное о смерти
невозможное умрем

блеск окна штакетник новый
выщерблены кирпичи
говорю тебе ни слова
говорю тебе молчи

 

*   *   *

Ухожу за ручкой, но ручки не нахожу,
Возвращаюсь к компьютеру, открываю окно
Браузера, вглядываюсь в твои черты,
Рассыпавшиеся на пиксели,
Колебания волн
Электрических, колышащих звон пустоты,
Ударяются о сетчатку, просачиваются в зрачок,
Ввинчиваются в мелком дрожании,
Оседают на дне хрусталика, импульс послушный шлют,
Электрический заставляющий меня
Встать идти за ручкой споткнулась на пороге
Комнаты забыла зачем пришла.

 

 

*   *   *

Под аркой пройду, под мостиком, изрисованным иероглифами,
По мостику пройду, над аркой, изрисованной иероглифами,
Под откос спускаться можно не очень медленно,
Ясно, куда поставить ногу.
Сизые перья чистят и смотрят благосклонно
Клекочут морщинистый зоб дрожит
Заговорю с саблеклювыми острокрылыми грифами,
Знакомыми с медленной интонацией русской речи смертельной,
Заговорю осторожно, внимательно глядя снизу на них.
Они мне ответят.

 

*   *   *           
москва москва отдай в жестянке леденцы
и пряники отдай
заплачь по мне заплачь
в лесу твоём лиса во поле кузнецы
хромой кузнечик стрекотал трамвай
звенел двубокий мяч

где трубы затрубят и ангелы умрут
застелют крыльями бесснежные поля
в бесчеловечном дне
гранит сотрут и гипс и цепи разорвут
там персть мою по улице змея
москва уже не вспомнит обо мне

 

*   *   *           
Как отлепляется сердце
И взяло отлепилось
Отправилось в колыханье свое, одно
В тумане океана
Медузой бессловесной
Волочит за собой разорванные вены и длинные стрекала
Теперь ему не больно
Теперь оно слепое
Дрейфует
И бутылки зеленые и в каждой письмо
Свернулось трубочкой
Те облетели
Которые растило
И отстали

 

*   *   *           
Сливы с отпечатками якобы пальцев, замшевые,
бархатные в бронзе пыльцы
на рынке кишмя кишело
лето
напоминало изразцы

Из двух высоких окон второго
раздавалось – этажа, конечно – как стук кухонного ножа,
горели светофоры свирели

и как по лезвию ножа
текли по водосточной до полвторого,
особо уже не жужжа.

 

* * *

Но то, как ты стояла на стене,
И волосы как птицы разлетались,
Крылом кривым сверкая, снится.

В каком еще краю, в какой стране,
Где ты еще не перевоплощалась,
Замечу я раздвоенность обличья?

Течет песок, обрушиваясь с кручи
Под вытанцовывающей стопою,
И камень вслед за ним роится.

Нашли с востока золотые тучи,
Пригрезились, сбрелись как к водопою,
Лучи пробили в облаках бойницы.

В какой сети тебя еще раз встречу,
В саду расчетверившихся созвездий,
И что за ник прибьешь ты на ворота?

Но память аватары той вечерней,
Фотопортрет того пустого места
Мне напомнит, кто ты.

 

* * *
Осы весёлые глаз твоих обхитрели.

 

* * *
Калифорния хайвэй патрол
Хайдеггера переехал запорошил
Пыль по хайвею завил
Размазал распотрошил
Растерзал разметелил в клочки
А он
Надевает очки
На цепочке лорнирует местную гнусь
Город параллелепипедом встал на попа
Трубами говорит в низкое небо уткнусь
И опа.
И когда увеличивает в линзе, стекло отраженье дворца.
Проверяет улитки улик и взрывает метан
Он похож на Шерлока Холмса в профиль лица
Терпсихора переодетая долбаный шарлатан

 

* * *

блеск скользкого металла
по волнующейся жести.
дерево колышется
как под водой под ветром
как труп перевернувшийся ногами вверх
привязанный за шею корня к камню

о лето лето солнечный пломбир
и пальцы липкие и золотые мушки
о книжка увядающая на глазах
из завивающейся стружки.

 

* * *

окинула
взгляд опрокинула на грудь железо
дыры
в узорах кованных чугунная ограда
броня изъеденный замок
протяжным скрипом
ворота отдаются в кости локтя и колене.
в окне материя зашевелилась.
когтями каменными
лапы каменного льва.
жемчужина дрожит в отвислом ухе.
приз – печать с гербом и клетка
лимонной канарейки.

 

* * *
Мастер чайных церемоний,
Арифметик, звездочет,
Знал подводных анемонов
Каталог наперечет,
Паралаксы антиномий,
Навык нежных антимоний,
Дебет, кредит, нечет, чёт.

Но когда в его реторте
Завивается дракон,
Он как дева кришнамурти,
Он как ангелы и черти
На конец иглы посажен,
И в простую медь влюблен.
                                              

 

* * *
Когда сломался прутик
Витой железный,
Интерфейс знакомый
Шкатулки красной
С бархатным повидлом потолка
Стал будто
Комната пустая,
В которой до того
Давно когда-то
Жил робот одинокий.

Мигает лампочка и элемент
Накаливания красен,
И по ту сторону экрана
Пружины выгнулись с пренеприятным бэмм
И задрожали, оборвавшись.
Металл устал.

Там мышь
Двуличная сидела
На компасе с вибрирующей стрелкой,
Царапала стекло прозрачными когтями,
Не отдавая – все же мышь – отчета,
Смотрела сразу
На запад, на восток
В две мордочки раскосых
С вибриссами и глазками,
Блестящими, как черные икринки.
 

 

*   *   *
ценитель табаков
напитков алкогольных
знаток феноменологии,
четырёх благородных

цукатов цикут вкусивший
широкий рукав парусиновый
вещую убещур приручивший
голос нежный слегка сиплый

для римлян римлянин
для некурящих некурящий.
щит из чёрного солнца
со львом горящим

скользит вешалок между,
стекла не отражают.
маячит за моим правым,
во рту змеиное жало.

 

*   *   *
фундамент монумента
Мандельштаму
был как город
как архитектура
на Марсе яблони цвели
у парапета
мраморного
панорама
открывалась на густую речку
напоминавшую по консистенции гаспаччо
мясо помидоров
убитых холодно за ящиками склада
где тек их сок мешаясь с гноем
и ничего ведь ничего
не надо
только отпустите

 

*   *   *
застелили нежными костями
подмосковные косогоры
пригорки
волосы свалялись репьями
проросли лопухами глазницы
стебель жилистый горький
на губе разбитой и пьяной
деревянный сон

цвеньк чвик
июнь июль
мелкая рябь полевые цветы
жёлтый и синий
не то купина не то купава
назван не нами
считай не назван
куриная слепота
нет, не так
и снимок заблюрен

опрокинутый
золотого металла
в сень ряской подернутого канала
в арке метнулся велосипедный всадник
спицы и цепь
как меня никогда не бывало
как стрелы наконечник в пыли не найден
или блудница и смерть

как не найдена жестяная гнутая
с краем рифленым
и разбитых зелёных стекол
в мягкую черную землю
жирными корнями ушло

 

*   *   *
Почему-то мне в жизни страшно везло на Лёш
Редкий Алёша не был в меня влюблён
И когда ты пришёл, ты так и сказал, ну что ж,
По всему, и я обречён, и я окрылён.

И когда уснула в колодце золотая вода,
Расплескалась луна взамен по большой земле,
Ты сказал, видимо, это навсегда,
Я ответила, разумеется, нет.

 

 

*   *   *
Разве это несчастье – слова?
Разве я родилась несчастливой?
Под ногами раздавленной сливой
Туча выплыла и уплыла.

В темном дворике, в тихом ряду
Длинных окон – знакомая дева
Между каменным львом и цветка приоткрытого зевом
В грозовом потемнённом саду.

На минутку случилось глаза опустить
На фасаде высокого темного здания в парке,
Камнекудрая парка!
Для чего нам, сестрица, грустить?

Кто тревожил меня, не тревожил, –
Я метну, подойдя босиком,
Легкокрылым и точным броском
Мандельштамовский ножик.

 

 

*   *   *
подводный ресторан
с искусственным ветром
бархат блестит как не блестел
преломило светом
фикус нэпа пожилого колеблется
в струе кондиционера
девушка с пухлыми губами подростка
и в черной блузке
несет кувшин расстроганного дня
ярко-зелёный.
(А окна забраны.)
Я заряжала телефон.
и люстры дохлых мышей летучих
эскадрилья
висели с потока,
как шли по залу древние царевны.
кольцо с бриллиантом
с мизинца деда
нашел в бумагах
не спустил
но потерялось в переездах.
еще салфетка
клетка
отсутствующей птички
не клетка - ссылка прутиков декоративных
какой он кислый
придонный лайм во льдах допитых.

 

* * *

Проходит спотыкаясь, подводным тротуаром,
Между водорослей прохожих,
Коньков и крабов, покрыта медузой муара,
Бликует сиреневой кожей,
Во взгляде на нее устремлённом,
А в это время, на исходе марширующей ночи,
Шагрень Шагала куря, шагает легко и точно,
Как часы скупа, как острие заточена,
Между зелёно-синим и сине-зелёным,
С краю зелёно-алым,
По тополиной пылью покрытым прудам,
Ранним звенящим утром,
В небе жемчужном, посветлевшем после рыдания,
Подоткнутом с трех сторон
Шпилями сталинских башен, с четвертой, как кварц, Газпром,
В небе нежном и бледном, подернутом перламутром.

 

* * *

Какая-то пуговица, один раз по оплошности застегнутая не на ту петлю,
вот и всё, что выхвачено из мрака,
вот и всё, чем мне дорога, о ты, мраморная
любовь всей моей жизни,
.

 

* * *
Меркнет родина малая с родиной старшей на небе,
Осветившая путь человечку с крикливым наганом,
Что бредет с заседания позднего Аненербе
Шевеля всеми восемью человеческими ногами.

В темноте у лицейского "ВДОХ" юный цербер замявкал,
Ветка черного дерева кончилась, как запятая,
Изогнулась, как чёрный кошак, увидавший собаку,
И луны явный месяц фасад домовой испятнал.

И поила птенцов огуречным и клюквенным соком,
И снабжала их острым ромбическим бледным соском,
И тирлинькала птица совы, заблудившись в осоке,
И свистела своим милицейским свистком.

 

* * *
В старом дворике тихом картонная дверца
Открывается редко-прередко.
Ты не бейся в кармане у самого сердца,
Одноногая птица-креветка.

Хоть обложки фасадов прочесть.
Задрожала как студень буддийская мочка.
Листы мятой жести
Громыхают свирельно и глухо на ветру водосточном.

 

* * *
Принялась исчислять
Облака и речи минувшего,
Но ничего не исчислила, кроме вкуса грушевого.
(Упомянута также с железными шариками кровать.)

Впрочем, ещё гравюра была в старой книжке,
Слегка тронутой чёрной плесенью.
Купаться в пруду с мальчишками,
Сквозь кожу которых были видны их скелеты, было весело.

Острые ключицы, колени, голени и лопатки,
Ходившие словно куриные крылышки.
Кожа слегка посиневшая, в пупырышках.
От сорвавшихся капель воды разбухли страницы в тетрадке.

 

* * *

Что там, в Питере? Известно что, сфинксы.

Лежат повсюду, и зачастую,
в нарушение правил
и против пожарной безопасности,
прямо поперёк тротуара,
а то ещё нередко бывает -
обнимут цветочную клумбу,
нос засунут в настурцию и как так и надо,

дрыхнут!

Идешь, то и дело о них спотыкаешься.
Или вот на хвост случайно наступишь,
а он как замявкает.
Ну ты, натурально, в сторону.
Перешибет же лапой.

Он вообще так добр по своей природе, сфинкс.
Просто не всегда соизмеряет
свою силу и хрупкость человеческого существа.

Зато,
вы знаете,
они очень любят детёнышей.
Ну вот просто очень любят.
Еще не было ни одного случая,
чтобы сфинкс задавил детёныша.

Ну или, во всяком случае, в центральной прессе об этом не пишут.

 

* * *
Шарф был синий, синий, клетчатый,
И порядочно ворсистый,
И наверное колол изрядно шею
В теплом воздухе ноябрьском
А пальто стояло колом
И не вотчина - неметчина
Проносилась будто в черно-белом клипе
По печальной, журавлиной автостраде
И холодными руками ты держался
За холодную железную ограду,
Под ногами мягкий Брейгель
Под ногами сон подробный
Под ногами гнутый Борхес
И больной Иеронимус.

 

* * *
Как ни бились, не мог отличить от анапеста дактиль,
Архетип от гештальта, милорда от Гоголя, Спарту
От Афин, алой розы от белой, говна от повидла,
Но зато отличал с полувзгляда авидью от видьи.

Экзегеза казалась сестрой экзекуции, докса -
Разновидностью таксы, и путал Ахуру с Икаром,
А шумеров с аккадцами, звал парафраз парадоксом,
И достиг абсолютной адвайты таким-то макаром.


→ следующая страница

 

logo

Василина Орлова

 

дизайн сайта:

радизайн


© 2013

 


cih.ru