почта
  блог
  ссылки
Василина Орлова
проза
стихи
альбом
статьи
другое



Стихи 2015

 

 
 
Князь Вяземский



Блюдо

Вокруг кипящая Москва,
И ослепительные люди.
Никем не сказаны слова,
И все ещё когда-то будет,
Но вносят золото на блюде,
И в золота кровавой груде
Белым бела, мертвым мертва
Уж не твоя ли голова

 

Князь Вяземский

князь вяземский
пишет записку писареву
приезжай мол голубчик писарев
сыграем в вист с тобой
а не то пульку распишем
выпьем с тобой виски
пойдём с тобой на охоту

на выпь

выпь она до линя охоча
щучки же теперь в рекáх много

а потом приедет луначарский
на своей вороной победе
а куда мы с тобой поедем
туда уж никто не поедет

так что ты приезжай писарев голубчик

 

Как в песне

Я постарею неблагородно
На прохудившемся плече
Халат махровый
Нитка
Слюны на поясе:
Шнурок
Воображаемого пенсне

Кач-кач
Как в песне
В той песне
А может быть и не песне

 

Стол

Предупреждая мертвеца,
Я медленными отвечаю
Словами, так как до конца
Не знаю, будет ли начало.

Когда на мокрый черный стол
Ты кинешь медную монету,
И там, где вдох произошёл,
Ты растворишься в тени света,

Узнай, что, не закрыв лица,
Я медленно слова писала,
Предупреждая мертвеца,
И смерть меня не ужасала.

 

В чёрной

в чёрной
отражается луже
громадный
автомобиль
в арке
тихо
шаги в колодце двора
оцепенели
по одному
отпечатку по снегу роняют
мокрому
аппликация следа
в тяжком плаще
со змеей портупеи
дверь не откроет
в четыре разрезавший сон
наполовину
переполохом
сонный и тёплый дом
уничтожены сны
о медноволосых пантерах
прыгающих по
мраморному каскаду ступеней
в летний сад
с дрожащим от зноя
кустом почерневших
лепестков яблонь,
роняющих
в блюдце с зелёным повидлом
мертвое жало пчелы.

 

Пианино
Пианино в комнате живет своей жизнью.
Как кит.
Или слон.
Большое животное.
В основном, оно спит. Дышит,
Ворочается во сне. Напоминает
Пианино, стоявшее в другой комнате.
На нем еще лежала салфетка, заботливо связанная бабушкой,
Ее натруженным крючочком,
И стояла небольшая ваза с воображаемыми цветами,
И рассыпалась груда нотных тетрадей:
Черни,
Пьесы Чайковского —
Похороны куклы.
Крышка того пианино была тяжелая,
Лишний раз я не поднимала ее.
Стояло себе, спало, иногда внутри него подрагивало
Какую-то струну что-то задевало
Может, рассохшиеся доски отзывались
Таким протяжным нежным звуком
Может быть что-то снилось
Может быть Берлин
Все-таки пианино удивительно схожи одно с другим
Как братья,
И еще несколько похожи
На заповедные шарманки,
Такие
Шарманки великанов.

Э-дель-вайс,
Э-дель-вайс,
You look happy to meet me.

 

У памятника

И голуби и утки собирали
С их молодых голов (уже слегка плешивых)
Пустые завитки волос
На молодом ветру весеннем
Себе в гнездо под видом веток
Соломы ветхой
Выводить птенцов
Над прудом равномерным
У бронзового памятника человеку.

 

Груши

когда я валялась по часам и целым дням на нашей долыне,
где с одной стороны стояли копыцы сена и росли вязы,
а также дикая груша роняла в траву груши,
маленькие, тугие, кислые, зеленые груши с крепким черенком и пятном или царапиной,
а с другой стороны искрилась заполненная водой круглая копанка под небом,
и над ней стояли пять серебристых тополей, на ветру показывая испод своих белых бархатных листьев,
я читала книгу и иногда словарик
карманный русско-английский словарик, где в предисловии объяснялось,
что один звук похож на русское э, но также похож на е,
а другой звук поход на русское а, но также похож на э,
я извлекала
из словаря или книги, которая была со мной, неведомые страны,
чужие берега, незнакомые площади в платанах и каштанах,
освещенные фонарями восьмигранными,
мраморные ступени,
гранитные плиты, кривые улочки, дворцы дожей,
мозаику, с прожилками тело изваянной нимфы, плечо и бедро скрыто ниспадающими складками покрывала,
запах кофеен на шумных улицах какого-нибудь мумбаи,
профиль нефертити в прохладном музее, огромные окна,
высвеченные изнутри оранжевой, зеленой или фиолетовой лампой,
платья и туфли прохожих девушек, спешащих к метро, глядящих в витрины
на себя, подправляющих помадой на бегу губы,
автомобили, подъезжающие к стеклянному зданию, старинную библиотеку,
запах пыли и духов, вязь незнакомого языка, страницы инкунабул,
холл пустой,
и я практически не видела ни долыны, ни вязов, ни дикой груши, груши которой были так терпки,
и не знала, что в неведомых странах, на чужих берегах, на круглой маленькой площади в каштанах и олеандрах,
в разноцветном свете многогранных фонарей на кривых плитах, белых ступенях,
допивая горький кофе где-нибудь за столом и глядя на нефертити,
спешащих к автомобилям, глядящих в витрины,
или в библиотеке за книгой, переворачивая
страницы, испещренные витиеватой вязью,
я буду думать о поистине несбыточном:
о долыне,
о груше,
о тополях серебристых, об озере круглом и бесконечном лете,
наполненном мечтами о местах незнакомых: об улочках узких, мраморных ступенях.


Метеор

Метеор резал волну, и тяжелые брызги,
пролетев недолго, падали в реку, вышибая брызги,
которые, пролетев совсем недолго, падали в реку.
Шел второй час утомительной поездки.
На пластиковых стульях было неудобно.
Слева мать семейства кормила семейство бутербродами с огурцами,
справа отцу семейства с пожелтелыми от табака усами не сиделось,
он ходил курить на палубу. Был сильный ветер.
В этот момент -- ничего не могло другого -- ты мне за каким-то бесом
сказал, что всего несколько раз в жизни испытывал некое чувство,
которое, за неимением лучшего слова, назвал бы любовью,
хотя, может быть, собственно, от любви тут немного,
а больше от беззлобной тоски и отчаяния, порождаемого ощущением бессмысленности повседневности,
и желание как-то от этой тоски сбежать, и видеть перед собой кого-то,
и что один раз такое чувство, года три назад или может быть четыре, ты испытывал по отношению ко мне.
За окном пролетали холмы, как волнующаяся лента
бесконечно длинная, зеленая бархатная лента,
местами порыжелая, как бы выгоревшая немного под бледным небом.
Неужели
это всё каким-то образом тоже со мной приключилось.
Если бы такое
было взаправду, то происходило бы на перроне.
Паровоз бы свистел и предупредительный клуб дыма выпустил в воздух, под медь оркестра,
где-то бы лязгало приглушенное железо,
а ты бы ехал надолго, но куда, не совсем понятно,
не то на войну, не то на другую войну, не то на третью.

 

Кольцо
Кто-то должен носить большое кольцо на ажурной перчатке,
И руку держать у лица,
Кто-то должен с рыжею челкой и может быть шалью
За кем до конца, до конца
(Кто-то должен, но пусть это буду не я)
Перед хладом и бездной практически
В платьице жалком ужасно,
Изобличающем бедность,
Лихо пройтись по прибрежной косе,
И раздуть свои тонкие ноздри на горький дымок
Кто-то должен вот так, на смену вчерашней:
Не то лента на шее, не то бледной тени скользящая полоса
Просвистеть в пустоте нарочитой цитатою,
И слегка потрепать по загривку лохматого пса.

 

Свёрток

На краю вселенной,
Упиваясь запахом цветка перезрелого
На сочащемся кактусе,
Забавляю себя,
Извлекая из волшебного свёртка
То аппарат самоходный,
То заводную игрушку,
То магнитную ленту,
То, глядишь, третье издание
"И к стрекоту насекомых",
Исправленное и дополненное.
Никогда не знаешь,
Что:
Раз,
И фотография черно-белая: девушка
Лежит на пружинном диване,
Подперев щеку рукою;
В клетке большой какаду
Косит своим рыбьим глазом,
Наверняка жёлтым.

 

Григ

-- восемь дней уже живу с человеком.
он ужасно многое умеет.
строить гримасы,
плакать, улыбаться,
открывать один глаз, а другой держать закрытым.
-- я уже забыла, какие они бывают.
ну, маленькие пальчики, но это ведь всё абстрактно.
-- а по вечерам мы с нею слушаем грига.
танец анитры -- ее любимая вещица...

 

Аптекарь

Целительные свойства зеленого яда
Состоят в том, что он не убивает,
А если убивает, то не сразу и не больно.
Его замшевый отлив взгляду приятен,
И прохладная гладкая малахитовая поверхность,
Да и вкус его, пожалуй, не так уж отвратителен.
Есть ценители, которые любят его за как бы цедру цитрусового,
Наступающую сразу после первого ошеломительного впечатления.
Из положительных свойств помутнение в глазах
И притупление всех чувств,
Но каждый день нужно по три миллиграмма аккуратно заново отвешивать.
Если вы не будете упрямиться, голубчик,
То и вы его действие в скором времени почувствуете.

[2014-2015]


Признание

Я люблю вас значительно крепче, чем в прошлую среду.
В час вечерний ответственно вам заявляю.
Я сравнительно редко,
Да-да, до обидного редко –
В этой жизни кому-то судьбу без оглядки вверяю.

Не вздыхайте, не надо, не надо. Придвиньтесь поближе.
Расскажите
О том и об этом.
Может быть, в ваших дивных прозрачных глазах я увижу,
Что вы любите тоже сильнее, чем в прошлую среду.

[2000]

 

Вопрошание
Александр Сергеич Пушкин!
Почему навстречу мне
Только сотовые вышки
Попадаются одне?

[2013]


Задворки

всхипывающее вотще
доносится с противоположного берега
таковы, мой друг, техасские задворки
российской империи

 

Подарок

"мама, тебе подарок!"

сын принес застежку от бус, с которыми
предусмотрительно играл в другой комнате.

я, конечно, собрала бусины:
розовый кварц и мутно-зеленые,
забыла, как назывались.

но вот нанизать на нитку
у меня еще ни разу не получалось.

уж сколько раз я пробовала.
не в одном серванте
на том или ином континенте
стоят блюдца
с моими рассыпавшимися бусами.

 

Греки
Тех греков – их был целый лес,
Как грядки они в огороде:
Гомер, Гесиод и Фалес,
И Анаксимандр – «О природе».

Кого ни возьми – супермен,
И строил наш мир как из досок
Из воздуха Анаксимен.
За ним Пифагор был Самосский.

Гикет и Экфант, Алкмеон,
А следом идут элеаты:
Идет с черепахой Зенон,
Пред ним Парменид бородатый.

По речке плывет Гераклит,
Еще Ксенофан с Эмпедоклом,
И Анаксагор говорит,
Что их манускрипты намокли.

Софисты – средь них Протагор
И Горгий. Сократ, и четыре
Известны нам школы с тех пор,
Влиятельных в нынешнем мире:

Мегарская школа – Евклид,
Благой Аристипп – из Кирены,
В Элиде Федон знаменит,
Средь киников – друг Диогена,

Прекрасен, как сам Диоген,
Который на рынке балакал –
Афинский мудрец Антисфен,
Желающий жить, как собака.

 

Poem of Inconsistencies / Поэма несоответствий
ЯR RЯ
NИ ИN
ШE EШ
МW WM
ФS SФ
Qб бQ
ZИ ИZ
ЫI IЫ
ЫPI PIЫ
IOЮ ЮIO
FШ ШF
ЩG GЩ
Чh hЧ
ЗS SЗ
NИZИN
ZNИNZ
чЯRhЧhRЯn
WZNИMИNZM
RAБ NИZИN
CLUГA RAVNИN

 

Ленин

ленин роняет ритмы
в листья под ноги
рэп окраин

что-то железное
бряцает обо что-то стеклянное

то ли небоскрёб поскрёб небо
то ли электричка завинтилась

от подъезда к подвалу
короткая лестница

на последней ступеньке
редко кто спотыкался

буль-буль-буль из пластикового горла переливалась
вода в пластиковый стаканчик

за окном краешек качелей,
выкрашенных ярко-красным

офис

в сочленениях скрипит метал
на заборе надпись на латыни

напротив бьют тату

 

Мама
Инферно детского сада, утренний морок.
Полосатые колготки, пахнущие гороховым супом.
Тихий час на простыне горячей.
Девочка Вика с самодельной куклой.
Мальчик Эмиль.
Эмаль со сколом,
Kармашек с дыркой, окно с тряпкой.
Пирамидка.
Площадка, деревце, труп вороны, ведро с цифрой.
Инициалы на платье, вязаные шорты, найденный осколок
Синего стекла. Когда придет мама, когда придет мама, когда придет мама.

побег
и кстати да
кариатида
одноглаза
с паспортом бумажным
не выехать бедняжечке со склада

ты где, ты где
не ей кариатиде
откликаться в зовущее пространство
лавирующее среди досок
тело мраморное
не вынести

не складок не собрать
ни без одной сандалии не выйти
косые косы
уложены волнистыми косами

и каракатица ручная
плаща,
запутавшегося в руке,
и саквояж с мечтательными инструментами:
полулуной загнутый щипчик,
ресниц заветный сортировщик,
нож с перламутровым брюшком
короткой рукоятки, и топорик,
украшенный глазницами измрудов.

в лесах стоит и никуда
покуда
кариатида

а на границе гостиница ночная
с фонариком кривым
скрипучим полом
пристанищем последним обещает
лишь только поверни
невметный рычожок

 

безнадежное о космисте

косматого космизма московит
и грустный буратино
с хрупкой палочкой
бредет брутальною дорогой
в тот город золотой, где львы и лилии на башнях и часах:

миледи,
разгребли ль
конюшни, показался ль
хотя бы петушок из-под навоза?

— нет,
на подступах еще.

 

портрет посла

посол лампедузы,
выпасала осины,
медуз воспитывала
дрессировала ос.

в острых туфлях,
с ящерицей темно-синей
на плече, и едким попавшим дымом
в глаз вонючей папиросы

отец, бедный сапожник,
при крещении дал затейливое имя,
в честь святой менонитки-анабаптистки,
созвучное бренду одного особенно популярного производителя латекса

что на карьере, к сожалению, сказалось.

рыжей рысью
объезжая владения князя,
она прожила очень долгую жизнь и оставила мемуары,
в которых о ряде дел не проговорилась,
да, так и не проговорилась ни разу.

 

библиотека
по длинному коридору полки вдоль тесных стен,
стеклянные колбы и в них шевеление не то
щупальца, не то зародыша, не то актинии

извивом морским, расставленной полостью, рассеченной тканью:
эта любила яблоки, тот воробьев фотографировал
на улице, подбирающих крошки, и нередких бродячих собак

все еще происходит, но уже снежной пылью
подернулось, превратившей стекла в мутные кристаллы.

у этой профиль орлиный, у того золотые зубы,
палка с набалдашником, бритва.
ничто, строго говоря, не погибнет

пока один регистрирует разнообразные пятна на своей детской рубашке,
другая нумерует грозы и добавляет в каталог.

я считала те колбы, сбивалась, считала сначала,
снова сбивалась, и легонько ногтями в стеклянные колбы стучала,
но ничего мне не отвечали, ничего мне не отвечали.

я бы сама не нашлась, что ответить.


Случай со знакомым

В тёмном Берлине переходил дорогу,
Неся в кармане газету,
На поводке вел своё насекомое,
Цык-цык-цык по граниту,
И вышел, к своему недоумению, в Питере,
В начале улицы и кажется в другом времени,
Хотя мало что можно утверждать наверняка с этой кириллицей.

Воротник пальто поднял, надвинул шляпу от ветра и пошёл неторопливо
Куда-то в сторону Литейного,
Ведя на поводке дорогое шестиногое,
Цык-цык-цык.

 

Другой случай

Сидела на углу реки, руки сложив,
Грифон
Положил умную голову на хозяйкино колено и обслюнявил джинсы,
Задумчиво чесала его за ухом, задевая медные чешуйки ногтями,
Как струны лиры,
Потом встала
Да и оборотилась,
Глянула на меня ненароком.

С тех пор сама не своя, брожу шатаясь,
Натыкаюсь на ветки, спотыкаюсь о тени поперёк дороги,
Вчера ушибла локоть, сегодня бровь раскроила.

Хожу на берег, как лунь болотный, поэт гриппозный,
В тупой надежде, придёт оттуда,
Не ждёшь откуда,
Но там только белоглазая выпь, да редкий туман прядут
Студентки текстильного института.

 

диспозиция

на карте отмечены красным крестом
Бесх и Нарех:

плоская борзая,
горностай вокруг шеи

в пустом каминной зале
тень библиотеки
выплеснула в чашку

швейцарский
полубосх-полуборхес в три четверти оборота,
блестящий робот.


Миры

медленно вращаются миры
параллельных вселенных

галактики задевают друг друга расшитыми рукавами
цепляясь сатурнами, расходясь кругами

длинна космическая ночь, хотя не длиннее,
чем путь пищащей песчинки через пиренеи.

 

игла

мелкий снег так и крапал на запрокинутое лицо,
под холодной курткой свернулся тритон кольцом.
между стеклами запотевала клочковатая вата,
сверху немного оттаяло, сияло голубовато.
на ветру трепетал отрывок мишуры новогодней.
я поехала бы отсюда куда угодно.
но звезда колола лучом под сердце
сквозь тяжелую штору, куда тут деться.

на широком столе разобраны инструменты,
каждый стерилизован и лежит отдельно:
нож для вскрытия писем, конверт надрезавший
с быстротой исчезающей в щели ящерицы,
нож точить карандаш, и шнурок зарядки,
золотая булавка, игла, тетрадка

всё убрано в ящик
остужает лицо снежок горячий.


островитяне

в чем-то вроде роз
трещат храмовые кузнечики
над остроконечными крышами,
покрытыми слюдяной чешуёй.

летят серые птицы с длинными желтыми лапами,
типа журавлей,
может быть журавли,

кто их знает

золотоглазые цикады
ограды в розах
и декомпозиция птицы почти под ногами
острые стебли бамбука
или кто его знает

трупик рыбы развёрнут к небу всем своим острым
костистым остовом
здравствуйте, островитяне


Закат

Вставала поздно, завтракала под вечер.
Глашка пекла блины, в хрустальных блюдцах
Сидело варенье черничное и вишневое.
Садилась к фортепиано, играла первые полторы фразы этюда всё лучше и лучше,
И собиралась на днях разобрать вторую половину.
На столе слегка ворошила бумаги, в которых сохранялось нечитаным
Вчерашнее письмо.
Надевала кольцо из шкатулки.
Выходила в сад в кисейном платье.
Вставив в мундштук сигарету, морщась, курила.
Глядела на розовые облачка над кромкой леса.
Занимался закат.

 

платье

мне кажется это татьяна с темными волосами, разобранными на две стороны
и скрученными спиралевидно,
платье податливо и мнется большими складками,
театр теней в его свивах и развивах.

изумруды на шее,
вьюга за огромным окном,
огни палимы в глазах
ранний зимний вечер
это всё, что досталось мне по наследству,
всё обещанное

остальное, как то:
пестрые нитки, булавки, пуговицы, иголки
в сломанной бабушкиной шкатулке,
пара желудей прохладных, продолговатых,
кот на дубе,
прочее всё,
не такое значительное, труха, коробка дырявая, надорванный уголок,
сломанный карандаш, остановившиеся часы "Заря", это только видимость,
предстает нарочно и большого значения не имеет.

почему только
в платье зеленом пламенные взблики,
как тяжелые золотые рыбы, приливы и отливы,
может быть, слишком близко к огню подошла,
почему окно растаяло и рама с осколками зияет, как провал,
и где татьяна.

 

Мимо тадж-махала

мимо тадж-махала
жабрами шевеля
костистыми плавниками махая
мальки колесниц
махаяны и хинаяны
медленные катят,
ни дна ни покрышки,
курят свою триратну,
ни конца ни края,
хадж у них там, окаянных
махаян, хинаян.

2013


Приметы
Что выдаёт фотографии того времени,
Так это очки.
Восьмидесятые, закрывающие пол-лица,
Семидесятые, не скрывающие лица,
Шестидесятые, с тяжёлыми рамами,
Вуалехвостыми глазами.

А это а это
Жемчужина нашей коллекции,
Эолин Эоло,
Двадцатые годы
Двадцать первого века:
Любили мазурку и кадриль,
Пользовались мобильными телефонами,
В кафе подавали стеклянные банки Маргариты,
Считалось красиво.

 

В каждом русском сидит Путин

В каждом русском сидит Путин
В каждом американце сидит Обама
В каждом немце сидит Меркель
В каждом сирийце сидит Асад
В каждом украинце сидит Порошенко
В каждом белорусе сидит Лукашенко
В каждой репке сидит дедка
В каждом дедке сидит бабка
В каждой бабке сидит внучка
В каждой внучке сидит жучка
В каждом герасиме сидит муму
В каждой птичке сидит яичко
В каждом яичке сидит иголка

В беременных женщинах сидит вообще неизвестно кто
Да и в небеременных
В каждом революционере сидит реакционер
В каждом реакционере сидит революционер
В каждом стихотворце сидит страшно сказать верлибрист
В каждом верлибристе сидит эквилибрист
В каждом прозаике сидит документалист
В каждом документалисте сидит политик
В каждом политике сидит русский,
Американец, немец, украинец и сириец,
И приходит к ним как-то белорус и говорит
В каждом сидит до фига всего
Мы даже не всегда знаем
Хотя мы что-то подозреваем,
Знаете ли вы, к примеру, что в каждом русском сидит Путин,
А в некоторых и по два Путина,
Это обнаруживают чаще всего при вскрытии,
Хотя подобный врожденный недостаток
Изрядно мешает пищеварению
И превращает пение птиц, проходящее сквозь среднее ухо,
В какой-то невразумительный звон и скрежет,
Но в целом не мешает жизнедеятельности и производству потомства,
Однако явление не до конца исследованное,
И, возможно, генетическое,
Либо передаётся с вирусом,
Это ещё предстоит открыть британским учёным.

 

Китель

Когда сияние пальмиры авророво перебивает,

Пифии выбираются из логова и сладко зевают

Раскрывая свой розовый зев

"За луноликого Асада, за Асгард и сиянье ада"

С валькирийским визгом следующего содержания

Предлагается нырнуть в пекло

Левиафанский по прочувствонному радиоприемнику

Вам сообщает

От самого Совинформбюро

С седыми совами с седыми бровями

Ясно сообщает

Сегодня ясно, дорогие товарищи, сообщаем

А вы-то не верили, водомерки вы,

Уховёртки вы неверующие

Пойду почищу

Мой тяжёлый китель

Смахну пылинку

С бронзовой пуговицы

Смахну шерстинку

С рукава засаленного

Смахну крошку махоровую

Со стоячего воротника

оникс


в халкедонские времена,
один отшельник собрался обойти наличную ойкумену,
содержа пятнистый оникс в ладони,
ради славы пресвятой девы и посрамления диавола.
но раз, уснув, разжал кулак, и выпал оникс,
откатился и лег среди соломин и куриного навоза,
всё еще тёплый.

 

Лаоцзы

Не сцы,
Говорит лаоцзы,
И гладит лисицу ручную,
Заговоренную от пули лисицу кицунэ,
И ласкает взглядом на деревьях плоды,
Осень.
Облетают листья,
Лисица линяет,
Лаоцзы колосится.
Вот, я написала новую книгу,
Называется дао де дзынь,
Выучи и отправляйся в синь,
Там уже обретается лисица кисуня,
Лаоцзы и другие лохнесские мудрецы.


Второе рождение

всю жизнь блестела на солнце,
но только недавно
цикадою стала: прикрепилась к дверной раме,
и, разорвав оболочку,
навечно покинула тело жука небольшого,
с усами-дворниками.

полетела, разминая прозрачные крылья,
треща песню о сладости жизни,
о красоте и вечности,
с восторгом
глядя на суставы своих ног,
на кварцевый туман крыл,
на стрекот отдающийся в разлогах холмов,
слушая немолчный гул земли
и рокот воды.

хорошо быть цикадой,
сильной молодой цикадой
с крепким хватом челюстей
и золотой чешуёю,
петь свою партию
в вечном хорале, в который
ангелы вплетают свои голоса
и полевые колокольчики,
и то ангелы ведут,
то былинка сухая,
представляющая высохшее мёртвое тело
ветру под несуществующие губы.


Аллегория

Левреткою свернувшись,
Сидит в углу картины,
Как будто бы животное,
Но видно сразу, аспид:
Хрустальный взгляд, язык двоящийся,
Хамелеонист и левиафанист,
И только лишь по виду и левретка.

И с клевреткой,
В ливрее светло-
Лилового отлива,
Дама, в волосах и с горностаем,
И с животом несчастно
Беременным, аллегорически
(Хотел сказать художник,
Их плутов хлебом не корми, дай что-нибудь сказать)
Представляющая государство, суверенитет, тщеславие и смерть.

 

Селфи

Саломея, слегка алея,
Постит селфи.

И Сапфо, надев сапфиры,
Постит селфи.

Суламифь, насурмив брови,
Постит селфи.

Иродиада, надев наряд,
Постит селфи.

Иродиада,
Лучше не надо!

Будь селфи-фри,
Иродиада!

 

К станции

Из пыли красной земли
Поднимается белая трава,
Здесь чёрные люди идти могли,
Роняя редкие полуслова,
Сутулясь слегка,
Поспевая к станции, где в жутком кружке фонаря
Роятся вещи и имена.
В картонной коробке тряпье и гниль.
У провала в виске реет ковыль,
И согнута мёртвым углом нога.
В мороке слуха точит камень вода,
Повторяя заветное кап.


Из постскриптумов

Это всё мне знакомо и дорого,
Но разобрано и проспорено,
А не проспоренное и неразобранное
Может быть, останется неразборчивым.

Но когда в тишине невидный сверчок
Щелкнет в свой колокольчик, в раме окна
Я увижу кого-то, напоминающего тебя,
И какое-то время буду помнить тебя,

Но уже другую, наложившуся по контурам на ту, что в доме,
Чьи движенья быстрее, стройнее стан,
И чей сон не прерван свистком поезда,
Подходящего к перрону,
Где растёт подорожник в асфальтовой щели,
И расти и мы бы с тобой могли,
Но вот выбрали по-другому.

 

Малый парад планет

малый парад планет
у меня на кухне:
сковородка,
кастрюля,
глубокая тарелка,
чашка так и хочется сказать в горошек
но не в горошек
поварешка
противень
разделочная доска
ещё кастрюля
малый парад планет
второстепенный, можно сказать

 

Возвращение

вернусь, пожалуй, не раньше, чем все постареют.
оплавятся лица и в них наконец проступит
то, что всегда как-то подразумевалось,
но до поры было скрыто от взглядов.

когда все, кто молоды, станут немолодыми,
а кто молодыми и не были, станут ещё старше,
хотя это и кажется невозможным.
впрочем, тогда и возвращаться не стоит.

 

Красивые

вот такие вот
некрасивые

уж какие есть
некрасивые

а приглядишься
так и очень красивые

а потом взглянешь
и опять некрасивые

но в глубине души все же
очень красивые

красота души
в бровях и вообще

лицо её дышало ещё не увянувшей красотой

или так

было ясно, что когда-то она была очень красива

а так довольно-таки всё же некрасивые
хотя под другим углом и при некотором освещении
ещё вполне ничего
и где-то даже ого-го
ну а так-то конечно
так-то да
что-то не очень

редко встретишь
таких красивых

нет, может быть, иногда
где-нибудь на улицах парижа или марселя
а то вот ещё на марсе обнаружат
обнаружилась же там вода

так глядишь как схватывается
черно-белой
и приобретает уже какие-то
очертания серебряного века
и поди пойми или это в свитере, сбрызнутом помидором,
или просто такое паскудное время

но только все, что было вроде как красиво
оказывается очень, очень некрасиво
а что было не очень-то красиво
оказалось, и было самое красивое

оказалось, было даже самое прекрасное
и это само по себе не так чтобы прекрасно
а может быть даже и вовсе не хорошо
ну вот только так уж.

 

 

Отречение

Может ли из Лаокаодии
Прийти что-нибудь доброе?
Спросил учитель, неприязненно заворачиваясь в тогу.

Может быть, понемногу
Через горы переберутся сведения
Овцы принесут их на босу ногу,
Как колючки запутавшиеся в шерстях

Из кувшина прольётся вода, рассыпавшаяся со звоном,
Как груда монет, раскатятся черепки по каменному полу.
Та, которая
Уронила,
И собирала осколки соломенным веником,
Не я и мной не была никогда.

 

Черновик

у башен профиль незнакомый
но видно их издалека

скажи пожалуйста хозяйка

….......….....
.................

у мраморного трона
рогатой тенью дурака

моя картонная корона,
замасленная слегка.

 

Из цикла "Письма". К Хунте

Моя дорогая Хунта!
Хуанита
Постирала бельё с мятой и любыстком,
Развешивала его сушиться, как вдруг простыня
Сорвалась, треща прищепками, и улетела
В голубое небо, но так как упрямая Хуанита
Край её отпустить не захотела,
То и сама нас покинула.

Соломенная шляпка
Осталась лежать
У эмалированого таза с чёрным глазком.

Здорова ли ты, тётушка?
Всё ли ты куришь, раскачиваясь в кресле-качалке,
Трубку дядюшки Эдуардо?
Заходит ли Паскуале?
Наварила ли ты абрикосового варенья?
Всё ли ты вяжешь?
Я так люблю твою комнату,
Где под каждой вазой с засохшими стеблями и узлами роз
Кружевная салфетка, но моя любимая
Лежит на телевизоре, олени в ней
Схлестнулись ветвистыми рогами.

Когда на дворе мокро или снежно,
Не выскакивай в своём ватнике на мороз в калошах на босу ногу,
Поддевай, прошу тебя, шерстяную шаль и вот шерстяные носки, что тебе посылаю.


Бойся

По ком, по ком
Звонит вашингтонский обком:
Набирает номер
На дисковом телефоне
Толстым пальцем-сосиской,
Другим крутит
Спиральный провод:
Передаёт шифровку
Посверкивая рубином
Граненым пентаклем
В золотом кольце:
Освещённый фонариком
Своего телефона
Идёт путник,
Идёт и вздрогнет:
Бойся, зараза,
Чужого взгляда.


Надежда

Не только все умрут —
И ты, несчастный шут,
Скрывающий лицо от ветра в переулке,
Закуривая черно-белую сигарету,
Но вдобавок
Я прочитаю
Об этом
Не где-нибудь, а здесь.
Где пышный и жалкий
Сборник
Твоих почти домашних фотографий
С каких-то этих твоих лит, прости господи, мероприятий,
Не то с зонтом в руке, не то с вороной,
Вырастающей из головы, сидящей на ограде,
И случайным взглядом с полузакрытыми глазами,
Драгоценный
Архив твой,
Бесполезных твоих энциклик и цикад собрание
И циркулярных пил задумчивые звуки
Перелистаю в тот же день,
Но записи, которую хотела,
Я так и не найду. Одна надежда,
Что будет ещё как-нибудь не так.

 

мышка

когда человек умирает в фейсбуке,
мир не прекращается
и ничего особенного не происходит
просто наступает еще один день,
в котором один час прибавляется к другому часу,
когда ты не видишь очередной расшаренной гифки

про шоссе, которое закручивается в спираль,
и лепестки фонарей раскрываются на каждом витке спирали,
и разметка на дороге идет трассирующим пунктиром
и обрывается где-то у края,
так что создается полная иллюзия
что ты едешь по этой дороге:

под колесами твоими мелькает разметка
в лобовом стекле взрываются фонари
горизонт раскручивается на глазах,
пока ты не видишь очередной гифки,
проматывая ленту повторным движением хроменькой мышки.

мышка не бежала,
хвостиком не махнула,
яичко не упало
и не разбилось.


Фемида

Великодушная Фемида,
Прости ему, что он, нахал,
Читал немного Фукидида,
А Геродота не читал,
Любил расшарить Гераклита,
А Ксенофонта избегал.

 

Кагеба

Как спел еще в позатом веке БГ,
Не жги, бедолага, дверей кагэбе.

Ты какбэ не знаешь чего кагэбей
Таится за темною темой дверей.

Поэтому, воин, заштопай губу,
Храни возле сердца свою кагэбу.

 

Пожалуй, стихотворение

Митрохина забрали в полицию при попытке исказить историю

Иванова забрали в полицию при попытке злонамеренной интерпретации текста

Петрова забрали в полицию при попытке употребить литературную теорию не по назначению

Сидорова забрали в полицию при попытке сфальсифицировать политологию

Козлова забрали в полицию при попытке подмены экономической теории

Чижова забрали в полицию при попытке выдать корреляцию за каузальную зависимость


Воздержание от суждения

Сочинила убедительную трехчасовую проповедь о воздержании от суждения
С цитатами из Тридентского собора.
Епископ Кентерберийский
Написал в ответ ядовитую энциклику
О том, что не от суждений нам надлежит воздерживаться,
Но от критики брата по вере,
Даже если брат и является сестрою.
В особых случаях,
Если не заблуждается по простоте сердца,
Но намеренно заполняет эфир злоречием,
Совращая малых сих: льва, травинку и тропку,
Наущению подвергнуть, а так не надо,
Пусть всякая травинка произрастает и былинка,
И хвалит создателя миров на свой былиночий лад.
Хотела ответить не менее ехидно,
Но зачиталась фейсбуком и раздумала,
Да и время утекло сквозь пальцы
В рыхлый белый песок, искрящийся на солнце, с вкраплениями гранитных гранул:
Рассыпанные по площадям венецианским,
Они представляли собой некогда
Камни в основании языческого храма.

 

Белые палиндромы

* * *
Хвосты хаосистов пушисты.
Пушисты хвосты хаосистов.

* * *
над джемом сливовым зеленые глазы ос.
какой сумбур. какой хаóс.

 

Анахронизм

Хранит анахорет анахронизм
И говорит, хрен вам, не покажу
Какое там! Кот вылез на карниз:
Дай по карнизу, что ли, похожу.

Идёт направо — банками звенит,
Налево — ворона лохматого вспугнул.
На санках плашки посчитал и спит,
А ржавые прищепки ветер сдул.

 

план

когда я войду в полный возраст,
то заведу себе шляпу с полями и трость
с серебряным набалдашником в форме лика медузы-горгоны,
монокль на черном шнурке
и золотого кота
с черным ошейником,
будем наблюдать с ним, сидя в кофейне, нравы,
стряхивая крошки от шоколадных маффинов
недалеким мастифам.


Берега

на других берегах сама не знаешь, жива — не жива,
настоящая ли под ногами трава,
не отколупывается ли краска с накренившегося небосвода,
и всякий встречный и поперечный напоминает кого-то,
вот только кого, не помнишь.
такой же ли вдоль дороги
пишут зигзаг провода,
и если случайно порезаться,
не потечет ли вода.

 

Забор

Что за неприютные места,
Обнесенные ячеистым забором,
Развернувшиеся, видно, неспроста
Пред моим слегка офонаревшим взором.

Я хотела бы перемотать
Киноленту или километры,
Но и там придется наблюдать
Тот же пригородный тетрис.

 

Разведчик

Он был батальонный разведчик
Любил балалайку, гармонь
И чипсы со вкусом гудрона


Карманы

Набила карманы пеканами,
Как набивала каштанами.

 

Конфуций

Как говаривал Конфуций,
Можешь не шуршать — не шурши,
Можешь не дышать — не дыши,
Можешь не решать — не реши,
Можешь не крошить — не кроши,
Можешь не крушить — не круши,
Можешь не кружить — не кружи,
Можешь не жужжать — не жужжи,
Можешь не пищать — не пищи,
Можешь не тащить — не тащи,
Можешь не трещать — не трещи.
Ну а не можешь не шуршать – шурши,
Не можешь не дышать – дыши,
Не можешь не решать – реши,
Не можешь не крошить – кроши,
Не можешь не кружить – кружи,
И так далее.

 

Айфон (совместно с Шехиной)

Добывала руду в рудниках,
чтобы к новому году
в руках
появился 6-й айфон.
Ну и где ж он?
Да вот же он!

 

Мамино воспоминание

гусь
вытягивает бородатую голову
на змеиной шее,
шипит,
приноравливается ущипнуть беззубым клювом,
и что-то в нем есть в этот момент от кобры,
защищающей своих детенышей
несмышленышей
кобрёнышей

посылали одну, босую,
туда, на Московскую, к тетке Глашке,
ходила, платьев, мама говорила, не напасешься,
вечно в пятнах каких-то
каких-то дырках

ну эту прожгла когда огонь палили
тут когда капнула машинным маслом
тут когда за гвоздь зацепилась
что непонятного-то

карта лета
все события размечены на ситцевом платье
между цветами и цветами

и когда удается ему тебя отогнать,
пернатому,
бородатому,
он удаляется гордый.
есть в нем что-то от кобры

Новый 2016 год
Сеанс практически одновременной спиритической связи
проведен при помощи импульсов
по незримым электроволокнам,
протянутым через весёлый газ флогистон,
с Аносово, Нью-Йорком, Москвой и Балашихой.
Везде нас встречали бессонные духи с голубыми от отражений экрана глазами, и, получив заветный пароль, провожали дальше в глубину лабиринта, пока мы не достигли центра земли, вдыхающего раскаленную лаву и выдыхающую цепи гор. Там связь прервалась, как всегда. Плохое интернет-соединение.

 

Vade Mecum

1.

Посмотрите налево – здесь
Вы можете видеть каменного сфинкса с накрашенными губами,
Должно, девица, вынув из сумочки помаду, нарисовала,
Что приличным нельзя, конечно, счесть, согласитесь,
Тем более, если вспомнить, что в две тысячи семнадцатом году
Матрос революционный, крест-накрест пулеметные ленты через самую настоящую грудь,
Уколи и больно,
Которой затем, спустя два всего года, закрыл амбразуру,
Стоял насмерть против постельного режима и железного занавеса, сверкая,
Как тезеевым зеркальным щитом, древним айпадом,
Стилусом размахивая предательски тонким,
И если не погиб, то лишь по стечению благоприятных обстоятельств,
Но был обморожен,
Сначала руку отняли, затем ногу, и так постепенно
Только грудь и оставили, которой предстояло, все равно как куриной,
Заживо свариться в клубах горячего пара,
О чем никто еще, конечно же, не знал.
Здесь на площади
Был установлен крест шутейный, крест скомороший,
И когда потекла настоящая кровь, все немало удивились,
Ты что же, шуток, что ли, не понимаешь, от одного вида
И нескольких ударов молотка о шляпку рифленую гвоздя
Истекаешь кровью?
Как входит в ее глупую тугую
Живую плоть железо,
Следила напряженно
Срамная девка,
Должно быть, из тех самых, что губы сфинксам пририсовывают
Своим кармином дурацким в виде невинного и под видом шутки,
Ты не ждала подобного пердимонокля,
Теперь смотри же, каков бывает кармин,
Но не об этом,
О, совсем не об этом
Я должна рассказать вам, - вообразите

2.

Усадьбу, утонувшую в дубах и кленах,
На месте ныне восстановленного особняка,
В котором дверь уже вовсе не в том самом месте,
Где старая скрипучая дубовая дверь ходила, чертя дугу по полу,
Наличник истлевал совершенно не так, как истлевает реставрированный наличник,
И вообще
Множество, множество несоответствий,
Согласно искусствоведам,
И это еще только искусствоведам,
Если историков опросить, архитекторов, то окажется не меньше,
Такую-то усадьбу, пребывающую в тени усадьбы, ей предшествовавшей,
Как бы наполняющей собой призрак предыдущей,
Усадьбу-оборотень, усадьбу-фальшивку, усадьбу-пустышку.
В ней уже в начале двадцать первого века
В мансарде
Жила скромно сторожиха, отшельница, гений этого места,
Доживала свои дни в данном качестве, - не столько
Потому, что была стара, поелику стара вовсе не была, но постольку,
Поскольку усадьба доскрипывала последние дни в качестве таковой,
В качестве непонятного музея на балансе
Какой-то подозрительной организации, доживала,
И, коль скоро никакого, в общем-то, серьезного исторического интереса не представляла,
В скором времени должна была быть переоборудована под суши-бар.
Экзегетка и космистка и любительница косматых галактик
(Рассматривать на картинках и так,
В небе созерцать),
Псевдоистопница,
Напялив тонкий свитер небес
На свое человеческое тело, иссушеное табаком, смотрела подолгу
На то, как падают листья в саду,
И брадатый будда Пушкин
На медали с левой стороны, у сердца,
Полученный за сражение на Татуине,
Позвякивал успокоительно, как китайский колокольчик.

3.

- Вот так если рассказать кому мою судьбу, - говорит она,
Выдыхая дым сигаретный в открытое жерло печи
Спящего июньского дома, -
То ведь не поверят,
Скажут, баба наговаривает на жизнь, хочет жалости к себе.
Мне было 11, когда затащили на чердак
Их было трое
Матери ничего не сказала,
А что она могла сделать? Не хотелось
Тоже ей жизнь укорачивать.
И – село, главное, будешь видеть их каждый день-через день,
То у бакалеи, то у почты.
Я думала, и вообще не захочу,
Чтоб у меня был мужчина.
И, кстати, Сергей
Был порядочный бабник. Раз иду, вижу –
Только я в фары,
Моя «Волга» отъезжает от магазина, а темно,
Но что ж я, свою «Волгу» не узнаю,
Оказывается, бывал
С той глупой девкой, я ей говорю, глупая девка,
Я ведь жена ему, у него два парня, ты что, не понимаешь?
Но у них
Вроде бы не было ничего, кроме ну ты понимаешь,
Я не могу, я пробовала - не могу, рвотный рефлекс
Что ты будешь делать
И потом, когда
Рак случился – поджелудочной – лечиться не захотел,
Но мне не из-за того, - ведь два парня.
За них тоже знаешь, как мне обидно, - говорит она и выдыхает
Дым сигаретный в жерло печи
Спящего ноябрьского дома.

4.

Пожежа
Вуць
Надмевая
Ростовые куклы
Гильгамеш и белая Тохтамышь
Курбат Иванов с проводником бурятским князем Межеулом (?)
Картограф и фортификатор
Историк
Как вентилятор запнувшийся
От недостатка электричества
Как винт затрепыхавший самолета
С захлебнувшимися лопастями
Парапет бетонный
Ожидающий мраморного одеяния
Взыскующий головоногих дельфинов Гигера
"Модерн толкинг" из открытого как ворот белой рубашки окна
Считываемый с бабинной ленты
И из колонок несущийся во двор к тополям
И падающий в летнем изнеможении на деревянную скамейку
Великий налистник этих мест
Драконьей чешуей устилали дорогу
Против неприятеля вздыбливалась сама
А потом уже против любого
Волок Ламский
Речка Речица

5.

Московиты брады не бреют,
Испанский путешественник писал, с досадой
Сдернув бархатный берет
С пером перепелиным,
И бросив его на стол, в высохший след липкого чаю
Со следами мушиными,
И, чертыхнувшись на своем испанском,
Бросил перо и бумагу и вышел, сапогом пнув ни в чем не повинную дверь,
От чего ее слегка перекосило в петлях, и она
Так и стала писать дугу на дощатом полу,
Вышел и, шуганув курицу под крыльцо,
Сплюнул длинную желтую клейкую слюну,
В которой жук колорадский
Запутался, лапками суча.

6.

Тегеран и Багдад, где военные режимы
Пришли к власти, сместив военные режимы,
На карте отмечены звездочками,
Сказал наш полководец,
Наш пеликан белопенный,
И любовно отметил
Звездочки когтем.

7.

Четырехлетний Христос
Выключил свет в ванной, где Мария
Чистила утром свои белые ровные зубы,
И рассмеялся,
Она позвала:
«Малы-ыш,
Включи, пожалуйста, свет.»

В комнату убежал,
Вскарабкался на высокую кровать,
И ну распутывать коралловые нитки -
Мотки, наполовину претворившиеся в свитер.
Сказала ласково:
«Ты мой котёнок?»

Ночью, проснувшись,
Пока мать спала,
Откинул одеяло и увидел,
Как на животе, под ребром,
Открылась продолговатая рана.
Наутро обычно всё исчезало.

8. РОДИНА

И вдруг между верлибром
И просто либром, либром без вер
В кузове
Всплыл, как труп медузы,
Сначала прозрачный образ,
Не образ, а облик студня,
Тень сначала всплыла
Блик на дне шевельнулся ленивой рыбиной с красным плавником
Кто-то упомянул как бы случайно
Название футбольного клуба,
«Спартак» и, может быть, «Динамо»
(Я даже просто не в курсе)
И немедленно
Всколыхнулось это пустое
Пустое
В смысле вакантности полной акацией вакации
Налилось возбухло
До тугой наполненности готовой брызнуть
Всем всем
Что было причастно и не причастно
Что только могло тут в связи и по поводу быть упомянуто
Или даже скорее не могло не быть упомянуто
Мускулистой ногой футболиста
Рукой его не менее мускулистой
Шеей мустанга
Запахом мускуса и скунса
Цветами флага
Клубными за честь которых и так далее
Символами величия кому державного
Кому частной свободы иными словами всечеловеческого
И не величия а обыкновения
Интернациональной дружбы
А сбоку рожиц пятком или же шестком
Раскрашенных в цвета клуба
По коже лица
Соцветием
Самых дорогих соратников
Соработников наших
Наших братьев
По языку, религии и крови
С которыми душа в душу рука в руку
Плечом к плечу с которыми
Нашими братьями
Нашими отцами
Сыновьями пращурами
Прищуренными глядящими на курии, курящиеся на горизонте,
Хладнокровно и чуть не с улыбкой
Но однако не с улыбкой, а чуть не с улыбкой,
Да, наполнилось –
Римом, миром и пыланием жадного пожара,
Пыланием усадьбы, которую давно полагалось спалить,
Невзирая на овеянные дубовыми парами и славой
Посещения графа и человеколюбца Лисовского,
За то, что девок в бане порола помещица-самодурка,
Горением продуктов распада,
И чадом шин, тлеющих в тени и падали, --
Наполнилось святыми пепелищами,
Которых дым и мне
Не то чтобы сладок или так уж приятен,
Но напомнил
Благовония в магазине «Путь к себе» на Третьей Узвиззкой,
Закрытом еще в середине девяностых.

 

Переводы собственных стихотворений на русский
(Частично с оригиналами)

 

Игра прокрастинация
Я золушка прокрастинации:
Когда кофейные зерна отделены от риса,
И каждое умножено на два
На каждой новой клетке шахматной доски,
Накопляясь до караванов розовых верблюдов
И процессий
Слонов,
Оседланных немногословными погонщиками в шальварах,
В тюрбанах, украшенных развевающимися павлиньими перьями,
В белых рубашках, вышитых золотом.
Я следую за ними взглядом:
Они лениво пересекают пустыню,
Со змеями на груди,
Никогда не останавливаясь.
Ожидаю, что они достигнут отдаленной линии горизонта,
Где я превращусь в королеву прокрастинации.

2015

Game of Procrastination
I am a cinderella of procrastination:
When coffee beans are separated from rice,
And every grain is multiplied by two
In every new square of chessboard,
Amounting to caravans of pink camels
And processions
Of elephants
Driven by the reticent cameleers in salwars,
In the turbans adorned with billowing peacock feathers
In the white camisoles embroidered with gold.
I follow them with my sight:
They are languidly traveling through the wilderness
With snakes in their bosoms,
Never sojourning;
I expect them to reach the remote line of the horizon,
Where I turn into the procrastination queen.

 

Ланкастер

"Пра-пра-прадедушка, большой любитель "Шардоне" и лобстеров,
Приехал сюда на пароходе давным-давно,
Главный в семье, полной дядюшек и племянников.
Он основал Ланкастер,
Банк и траст,
Который гордо стоял на окраине Хьюстона.
Окраины оказались центром.
Гордый банк оказался скромным.
Прадед оказался не таким удачливым,
Как прапрадед. Он пережил
Банкротство
С целым выводком
Братьев, дядь и племянников.
Только двоюродный братец, гласит семейная легенда,
Был столь расстроен, что совершил дефенестрацию,
Выкинувшись с двадцать шестого этажа
Семейного здания,
Но говорят, он вообще был трусом."

Так говорит громкая девушка барменша,
Очень, вообще-то, громкая,
Половина бара ее слышит.
Она вздыхает и добавляет:

"Мне тридцать два, и я почти завязала
С вечеринками и алкоголем.
Я не люблю Хьюстон,
Но Хьюстон тут не при чем,
Я такая.
Я занимаюсь, хожу
В комюнити колледж.
В следующем году
Я уже буду учиться в Хьюстонском университете,
У них есть гранты, короче."

Она переставляет стаканы и бутылки,
И опять, громоподобно громкая:

"На той улице можно видеть
(Вот прямо тут, повернуть направо)
Кирпичное здание,
Которое потерялось между этими новыми зеркалами,
Которые делают вид, что они здания.
На стене
Там вытертые буквы,
Которые складываются в скромное и гордое имя:
Ланкастер".

 

Lancaster

“The great-great-grandfather, a big lover of Chardonnay and lobsters,
Came here on the steamboat a long time ago,
A big boss of a family full of uncles and nephews.
He founded Lancaster
Bank and Trust
That proudly stood on the outskirts of Houston.
The outskirts turned out to be the center.
The proud bank turned out to be modest.
The granddad turned out to be not as lucky
As his daring ancestor. He survived
The bankruptcy however
With the whole lot
Of his brothers, uncles, and nephews.
Only one cousin, the family legend says,
Was so depressed that he committed defenestration
Throwing himself out the twenty-sixth floor
Of a family building
But it is believed he was easily frightened,”
Announces the loud girl bartendress,
Extremely, in fact, loud,
Half of the bar can hear her.
She sighs and adds:
“I’m thirty-two, and pretty much done
With parties and drinking.
I don’t like Houston,
But it’s not Houston,
It’s me.
I attend school—
Community college.
Next year I’m going to study at the University of Houston;
They have grants, you know.”
She rearranges the glasses and bottles,
And then again she is thunderously loud:
“On the next street you still can see
(Right here, the next turn)
The brick building
Pretty much lost between these new mirrors
That pass themselves off as buildings.
It has on its wall
The worn-out letters
That form the modest and proud name:
Lancaster.”

 

Святой

Пустой холл с потолком таким высоким,
Как будто нет потолка.
По мраморным плитам
Когти стучат за колонной.
Я думаю, пёс,
Наверное, мастиф, с сильными лапами,
Покрытый шерстяным флисом.
У него ошейник с медными медалями.
Может быть, это лев.

На высоком стуле напротив стола --
Будущий святой с тонзурой,
Пальцы порхают над клавиатурой.

Слева перо,
И синие чернила в кубической чернильнице.
На деревянной скамье висит плащ с капюшоном.
На дворе сыро в это время года,
Дышащее запоздалым снегом.

За плечом его
Окно, в котором
Различимо небо,
Геометрически стиснутое в неправильную форму со множеством острых углов.
Сверкает реклама: веселая полнощекая девушка держит кружки с пенящимся пивом.
Машины утекают из поля зрения одна за другой
Куда-то,
И исчезают, смолотые зубчатым колесом.
Виден вход
На станцию "Новослободская", любимую туристами
С прилежными фотоаппаратами.
Эта станция украшена
Витражами, которые выглядят в точности как
Витражи в церкви Святейшей Панды в Нью Браунфельсе.

Когда подходит поезд,
Святой закрывает свой ноутбук.
Свистом он подзывает свое животное,
Которое выходит из-за колонны:
Они готовы
Идти.

Saint
The empty hall with a ceiling so high
That there is no ceiling.
On the marble plates,
The claws clatter behind the columns.
I am pretty sure it is a big dog,
Probably mastiff, with his strong legs,
Covered with the silvery fleece.
It has a collar with copper medals.
Maybe it’s a lion.
On the high chair in front of the table
Is a future saint with a tonsurе,
His fingers flutter above the keyboard.
To his left, the feather is lying,
And the blue ink sits in a cubic inkwell.
On the wooden bench his hooded cloak is hanging.
It’s chilly outside during this time of the year,
Which is breathing with the belated snow.
Behind his shoulder
There is a window, in which the sky is discernible,
Geometrically narrowed down to an irregular shape with many acute angles;
An advertisement flickers: a cheerful full-cheeked girl holding mugs of the foaming beer.
Cars slip out of sight one by one
Somewhere,
And disappear as if milled by a notched wheel.
An entrance is visible
To the “Novoslobodskaya” metro station beloved by tourists
With diligent photo cameras.
This metro station is adorned
With stained glass ornaments which look exactly like
The stained glass windows of the church of Holy Panda in New Braunfels.
When the train comes,
The saint has closed his laptop.
With a whistle he calls his animal,
That comes from behind the column;
They are ready
To go.

 

Чистилище
Святой Электрошокер
Проповедовал Бога маленькой группе
Благоговеющих рыб
Ревностных птиц
Они стояли в темноте
Под большим зонтом,
Крылья и плавники топорща,
Клювы и рты приоткрыты перед его руки в боки,
Испуганные до глубины своих небольших животных душ
Неизбежным приближающимся чистилищем.

Limbo
Saint Electrocutor
Preached God to a small group
Of reverent fish
Fervent birds
They stood in the darkness
Under the big umbrella,
Wings and fins bristling,
Beaks and mouths agape in front of his arms akimbo
Frightened to the core of their small animalistic souls
Of the inevitable forthcoming limbo.

 

Очень скоро

Когда мы станем старыми
Мы будем сидеть рядом как сейчас
С нашими компьютерами
Я буду чатиться в самой новой социальной сети
Ты будешь крушить своих монстров.
Мир и тонкая тишина
На земле.
Последний лист дерева будет падать,
Разбивая прозрачную тишину,
Медленно, как и не в воздухе, а в зеленой холодной воде
Очень скоро.

 

In No Time

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Прощание (Farewell)

Я застряла в космическом вакууме,
Вакуоли амёбы
Пуповина, соединявшая меня с кораблём, разорвана
Непоправимо
И, рисуя воображаемую параболу,
Слегка вращаясь,
Я скольжу по поверхности бесконечной ночи.
Как далеко пролечу,
Невозможно представить,
Передатчик сломан,
Но остаётся воздух,
Даже слишком много воздуха.
Пожалуйста, расшифруй мой гаснущий сигнал,
Передай им, что я погибла во славу родной планеты,
Во имя Императора,
И для тех, кого я любила.

 

Мабитабибус (Mabitabibus)

Император с сияющими глазами
Забывает о приближающемся неприятеле,
Охотясь
Вдоль солнечной дороги
Возле заброшенного отеля
На блеклокрылого
Барбушкуса Мабитабибуса,
Представителя редкого вида.

 

Солнечное (Sunny)

Они специально
Собирались на солнечной стороне
Камней,
Блестя экзоскелетами.

 

Топь (Bog)

После последнего межзвездного полета
Космическая машина,
Безнадежно устаревшая,
Ржавела под дождями и ветрами
Годами
В голубом тумане -- возле нашего дома --
Кишащем прозрачными эфемеридами каллиопес,
Бьющими своими трудолюбивыми крыльями.

 

Доктор Шелкопряд (Doctor Silkworm)

Доктор Шелкопряд, наш инспектор
И щедрый благотворитель,
Превратился в бледную бабочку
Одним спокойным полднем.

И, тяжело хлопая крыльями,
Удалился неторопливо,
Так как в противном случае мы были бы удивлены.

 

Верблюд (Camel)

Осколки верблюда
Посреди дороги
Порванные шины
Утомительные шины
Кубики стекла разбросаны
Кусочки фар
И три сотни миль впереди.

 

R705QS

Я живу здесь
В бивуаке
Уже два года,
Вокруг никого, кроме верного
R705QS.
Или, я должна сказать, мы живём.
Когда наша ракета
Испустила последний длинный крик,
Который, вероятно, потерялся
В огромном пространстве,
У меня ещё оставалась надежда, как и у верного
R705QS
Но песок продолжал медленно вползать в механизмы,
И он потерял подвижность манипуляторов,
И нижнюю челюсть заклинило в суставах.
У R705QS
Будет запись наших злоключений,
Когда, в один прекрасный день, вы его найдёте.
Я должна сейчас его отключить,
Он быстро разряжается
На протекающей батарее,
И примерно через две недели
Начнётся девятимесячная ночь.


Пальто

когда планета, с которой она была,
взорвалась,
оставя облако газа,
были выжившие,
в туристических и бизнес-поездках,
занятые торговлей, искусством и наукой,
в различных уголках, там и сям, разбросанные по вселенной,
и печальное племя святотатцев, заключённых на отдалённой луне
вот и всё, что осталось от процветающего народа

с дневником на исчезающем языке в потрепанном саквояже
путешествуя по обледенелым
улицам и улицам
незнакомого города с подъездами,
оформленными удивительно знакомо,
о чем она думала,
одна из последних граждан,
так и не воткнувшая свой жирноватый корень
(заметный под подолом пальто)
в новую ледяную почву?

 

Coat

when the planet she was from
exploded
leaving a cloud of gas,
there were survivors,
taken on tourist and business trips
busy with merchandizing, art, and science
in the different corners here and there, scattered across the universe,
and a sad lot of blasphemers imprisoned on a distant moon
that’s all that was left from a prosperous nation
with a diary in extinguishing language in her worn-out valise,
following through the glacial
streets and streets
of the unfamiliar city with the porches,
ornamented with the surprising familiarity;
what did she think of,
one of the last citizens of the lost civilization,
having not struck her greasy root
(noticeable under the hem of her coat)
in the new icy soil?

Курильщица

Я видела ее в поезде,
Длинное перо развевалось
Из окна,
Волны проводов
Сопровождали нас, поднимаясь и опускаясь, как в вечернем море.

Она курила и покрывала серебристым пеплом
Белое перо, дрожащее на ее шляпе,
И брюки джентльмена, который смотрел в окно с интересом,
И, кажется, ничуть не волновался.

Когда она докурила свою сигарету, то выкинула ее в окошко,
И, пряча длинный черный мундштук в карман,
Смахнула серебряный пепел с серой ткани
Белым крылом.

 

Smoker

I saw her on the train,
A long feather billowed
Out of the open window;
The waves of wires
Went along the way, rising and falling like the sea in the eventide.
She smoked and covered with the silver ash
Her white feather, fluttering on her hat,
And the trousers of a gentleman who stared into the window intently
Appearing to be unperturbed.
When she smoked her cigarette, she threw it out of the window,
And, hiding the long black holder in her pocket,
Brushed away the silver ash from the grey fabric
With her white wing.

 

Курильщик
Он выкурил целую пачку вздохов и вдохов
В несколько серий коротких передышек,
Затем отправился один, в звездную ночь,
Купить новую пачку вдохов и вздохов.

Smoker
He smoked a whole pack of gasps and breaths
In a few series of short respites,
Then he went alone in the starry night
To buy a new pack of breaths and gasps.

 

Лак для ногтей
если человек отправляется в постель со свежим слоем лака на ногтях,
то поутру
он посмотрит на кончики пальцев и различит
складки ткани, отпечатанные на гладкой поверхности,
и по годовым кольцам
он сможет определить свой возраст,
и где находится север, и где юг.
ты увидишь в своих ногтях
орнаментальный лист доисторического папоротника,
жука, вмерзшего в янтарь,
след фотографического качества,
оставленный динозавром, ищущим легковерную добычу,
след шины грузовичка,
и знаки, нацапапанные предположительно гоминидами,
все еще неясного смысла.

Nail Polish
If you go to bed with a fresh layer of a nail polish,
In the morning
You would look at the tips of your fingers and recognize
The folds of fabric impressed upon the smooth surface,
And by the circles of years
You would be able to identify your age
And where the North and the South are
You would see on your nails
An ornamental leaf of a prehistoric fern,
A bug frozen in the amber,
A footprint of photographic quality
Left by a dinosaur searching for a gullible prey,
A trace of tire of a wagon,
And the signs, supposedly inscribed there by humans,
Of the still-enigmatic meaning.

 

Взрыв (Blast)

Посланец Севера в гражданском платье
Инкогнито и никем не узнан
Въезжает в город,
Колёса рвут пространство.
Он спрашивает, где короткий путь
Чрез этот деревенский городишко с сердцем сити,
И крестьянин с фазанами
Признаёт в нём согражданина.

Эта чудная страна, чёрт побери, набита иностранцами.

Но, глядя на дым набирающей скорость машины,
Он внезапно вспоминает,
Где слышал акцент.
Горизонт
Полон огня.

 

Портрет

цветы у нее во рту
демоны в волосах
сумасшествие в пуговицах
птицы в животе
буря в сумке

 

Терпение

За моим бессонным окном,
Есть одно дерево, несмолкающий бормотун,
Взорвавшийся фрактал.
Шестьдесят лет заняло у него взрываться,
И продолжает.


следующая страница

 

logo

Василина Орлова

 

дизайн сайта:

радизайн


© 2016

 


cih.ru