почта
  форум
  ссылки
другое

Василина Орлова

Книги  
 
проза
стихи
альбом
статьи
 

     
Пустыня        | увеличить (+)
"Пустыня"
Роман. Москва, издательство "Зебра Е"


→ "Пустыня" на "Озоне"

Андрей Василевский, «Новый мир», №6, 2006:

“Дмитрий оставил меня. Надо было справляться”. Вот, собственно, — в двух предложениях — сокращенный до предела — пересказ этого весьма пространного и недостаточно структурированного, но очень живого повествования. Женская проза, от первого лица, да. Говорю без малейшей иронии. Это тот случай, когда гендерные характеристики уместны, поскольку и писательница к гендерной проблематике неравнодушна (“Встретиться в кафе — все равно, как родиться мужчиной. Счастье, к которому привыкаешь”). Читается легко, с интересом. Детали, нюансы, выразительные второстепенные персонажи. Поэтому книжку — в “плюс”. И   дальнейшие мои недоумения имеют скорее экзистенциальный и отчасти опять-таки гендерный оттенок.

Как известно, каждый человек воспринимает себя как процесс, а другого человека — как объект. Это не плохо и не хорошо, просто так оно есть. Героиню “как процесс” писательница изобразила, а вот ее бывшего мужчину “как объект” — не вполне. Он есть, и в то же время его нет. Он причина всей суеты, и в то же время он — пустое место. Пустое не в силу каких-то его, описанных рассказчицей, личных качеств, а как раз в силу того, что повествовательница ничего важного, существенного об этом человеке нам не сообщает. А между тем он и есть — структурно — та ось, вокруг которой все и вращается. Но почему именно он, почему разрыв с ним превращает для рассказчицы мир в пустыню? Создается впечатление, что для героини этот мужчина важен только как источник интересных (и плодотворных с творческой точки зрения) страданий, но сам по себе, как личность, индивидуальность и т. д., он ей неинтересен.

Роман Сенчин, «Литературная Россия», № 26, 30.06.2006
Без фильтра

Книга Василины Орловой «Пустыня» (издательство «Зебра Е» ) названа романом. Строго говоря, да, это роман – множество персонажей, внушительная временная протяжённость, масса событий. Но большинство читателей, наверное, увидят в «Пустыне» три десятка глав-новелл, слабо друг с другом связанных, да и вдобавок посечённых внутри себя сценками-эпизодами, внутренними монологами героини.


И, видимо чувствуя эту двойственность в построении своей книги, Орлова примерно в её середине оговаривается: «Так хотела сказать о прозе. Нравится бессюжетная. Несмотря на дефицит сюжетной прозы, бессюжетной прозы ещё меньше. Если в тексте отсутствует сюжет, ещё не значит, что перед нами бессюжетный текст. Он может быть недосюжетным, с неполучившимся сюжетом, со сдохшим на середине сюжетом. Всё это совсем не одно и то же».


Сюжета привычного, романного в «Пустыне» действительно нет. Разойдясь с мужем, героиня едет в Ялту (поздняя осень), чтобы в одиночестве проанализировать, что же случилось, вспомнить, что было хорошего, плохого. И воспоминания идут вразнобой, вспышками, фрагментарно, как это часто и бывает в действительности. Героиня вспоминает всю свою пока ещё недлинную жизнь, раннее детство перемежается с юностью, впечатления последних дней сливаются с чем-то давним, неясным, почти призрачным; на бумаге, как и в памяти, появляются и исчезают люди, которых встречала, обрывки разговоров, какие-то мелочи, случайные вроде бы картинки, звуки, запахи. В итоге получается сложная, запутанная, многоплановая ретроспекция.

Воспринимать текст нелегко, но винить Орлову в этом, по-моему, нельзя – она взяла жизнь (свою ли, вымышленную) и, не прибегая к помощи фильтра (отсев лишнего, загромождающего повествование, засоряющего сюжетную канву) выложила эту жизнь на бумагу. И книга получилась, героиня есть, иссушающая её пустыня среди сотен людей – тоже. Правда, у меня лично возникает опасение, что Орлова увязнет в этом песке мелочей и деталей, окончательно откажется «фильтровать» материал для прозы – ведь «Пустыня» не первый её опыт использования подобного метода: вспомним повесть «Вчера» или книгу «В оправдание воды».

Не знаю, пошло бы это книге «Пустыня» на пользу, если бы тема взаимоотношений героини с мужем была прописана более последовательно, а эпизодические персонажи стали бы не эпизодическими, а второго плана, время от времени появляясь, развиваясь, влияя на повествование и героиню более существенно. Может быть, ткань книги была бы нарушена, но всё же недаром придуман сюжет, существуют некоторые законы создания прозы (которыми автор хоть и вправе пренебрегать, но не без риска для себя). Нынешнюю прозу Василины Орловой можно сравнить с верлибром. Бывают потрясающие верлибры, а всё-таки хочется рифмы. И в произведениях Орловой хочется чего-то подобного, своеобразной прозаической рифмы, остроты и связности, что были у неё в «Голосе тонкой тишины», «Бульдозере», в полубульварном, но любопытнейшем романе «Стать женщиной не позднее понедельника».

 

Анна Сафронова , «Богатей», №25, 06.07.2006
О моде на дамскую болтовню

Василина Орлова – вроде бы новая молодая звезда на нашем литературном… Год рождения – 1979-й. Помимо свежей книги «Пустыня» (М.: Зебра Е, 2006), еще три книги прозы «Вчера», «Стать женщиной не позднее понедельника» и «В оправдание воды». Три публикации в «толстых» журналах в 2005 году – не в художественных разделах, а в «Литературной критике» и «Опытах» («Новый мир») и даже в «Публицистике» («Октябрь»).

Василину Орлову, само собой, критики сразу же помещают в контекст «молодой прозы» во всеми вытекающими отсюда оценками, на мой взгляд, довольно подозрительными, как подозрителен сам критерий молодости для литературы. Мне же, увы, Василина Орлова напомнила отнюдь не молодую писательницу из Перми Нину Горланову (ее творчество, конечно же, известно всем читателям «толстых» журналов).

А почему? С какой, казалось бы, стати возникло такое странное сопоставление? Одна – Василина Орлова – все время рассказывает нам о том, какая она одинокая прекрасная блондинка, какие у нее ноги и руки и как ей глубоко безразлично, что она такая, потому что ее внутренний мир все равно никто не любит и не понимает (этой теме, как минимум, лет двести). «Пустыня» - символ одиночества, в котором прекрасная героиня не от мира сего пребывает. Другая – Нина Горланова – весело рассказывает о бедности, бытовухе, детях, создавая образ замученной, но не унывающей тетки, которая мужественно, со шваброй и скалкой в руках отстаивает свое право жить духовной жизнью и писать.

Чего, у них, казалось бы, общего? Скажу безапелляционно: обе говорят в с ё п о д р я д, обе одержимы идеей бесценности собственных переживаний, и обе нимало не задумываются о том, что читатель – не всегда сливной бачок.

Конечно, возразят мне, с чем сравнивать. Если с чтивом типа Марининой, то наши женщины окажутся на высоте: они не стараются потрафить низким вкусам, а пишут исключительно о своей внутренней жизни. Вот, например, Василина Орлова: «Мысли, отчетливые, как рисунок пером, возникали в сознании уже застывшими, принявшими форму, мысли-уверенности, мысли-знания, мысли решения, и самой яркой из них была та же: «Муж»…». У нее вообще много драматических размышлений на тему замужества (сквозной мотив «Пустыни» - развод), и вот еще один из прорывов: «Только инвалидка, у которой не хватает руки или ноги, или, что встречается чаще, мозгов, может добровольно прикрепить себя к мужику, закабалиться или продаться в рабство – как кому больше нравится, сути дела не меняет». Ой-ой. Не феминистские ли общественницы спонсировали издание этой книги? А может быть, издателей обескураживает потрясающая честность Орловой, с которой она описывает все свои условные и безусловные рефлексы? С такой честностью ребенок говорит маме, что ему хочется пи-пи. Да, как бы не забыть: у Орловой есть небольшой костыль в виде, во-первых, философского факультета МГУ за плечами, во-вторых, публично зафиксированной способности к вменяемым размышлениям (см. вышеупомянутые публикации в «толстых» журналах и некоторое количество философских кусков непосредственно в «Пустыне»). Мне, конечно, неловко высказываться о литературной новинке столь коротко, но в нынешнем случае автору нужен не критик, а психотерапевт.

Как ни странно, дамская болтовня, кажется, входит в моду. В прозе июньского номера «Нового мира» - роман Евгении Мальчуженко «Эльфы в городе». Это вторая ее публикация, первой была повесть «Крупа и Фантик». Мистифицированная переписка Надежды Крупской с Фанни Каплан – вещь унылая даже с точки зрения всеядного постмодернизма. «Эльфы в городе» немногим лучше: эльфы Бобочка, Никуша и Фенюшка все что-то лопочут, сюсюкают и порхают. Еще одна «новомирская» разновидность дамского претенциозного лепетания – Линор Горалик «Говорит:». И «говорит» молодая литераторша Линор Горалик сущую ерунду, болтовню из какой-нибудь очереди: «И он по два часа пытается со мной разговаривать. А у меня нет сил на него, ну нет. А он просто тянет разговор, ну, понятно. И так каждый вечер, каждый вечер он звонит, а мне ну не о чем с ним поговорить, а ему ну прямо необходимо, понимаешь?». В общем, «глазки и лапки, глазки и лапки», как сказал Гоголь по аналогичному поводу, и «бла-бла-бла», как говорят современные подростки.

 

Лиза Новикова, «Коммерсант» 12.07.2006

Джонатона Китса особенно интересовал весь тот шлейф, что тянется за новой книгой: начиная от выбора авторской фотографии для переплета и заканчивая подборкой газетных рецензий. В принципе новый роман молодой, но уже зачисленной в "надежды российской словесности" сочинительницы Василины Орловой "Пустыня" – о том же. Только сказано об этом не прямым текстом. Поначалу "Пустыня" – собрание рваных путевых заметок героини, которую только что бросил муж. Расклад известный: она верила в любовь, а он оказался ее недостоин. Теперь она "повенчалась" с собственным ноутбуком и отправляется в Ялту, город "Дамы с собачкой" и "Ассы". Пока едет поезд, героиня успевает промыть все косточки своему бывшему мужу и сто раз прочесть заунывную мантру: "Как удачно получилось, что я побывала замужем. Теперь никто не убедит, будто я много потеряла, если не живу с мужчиной. Желание жить с мужчиной просто веками освященное сумасшествие, доподлинное безумие. Институт абсурда". Не будем корить ее за занудство. Дорожные исповеди – законный жанр. А вагонные споры, как известно, последнее дело. Тем более что у автора есть вкус и к чужим "плацкартным" историям.

Некоторая новизна "Пустыни" в том, что действуют там не светская львица и "принц" в белом "Мерседесе". И не заядлые альтернативщики. А вовсе даже интеллигентные ребята, как-то по-старомодному стыдливо обходящие финансовую сторону своего существования. Впрочем, то герои. Сама юная писательница демонстрирует гораздо большую и даже заметно болезненную заинтересованность в вопросе "Я и литература". "Пустыня", как то и обещает заглавие, – это не оазис для читателя. Каждую секунду автор останавливается, чтобы полюбоваться на себя в "зеркало" своего ноутбука: "Хотя сила моего дара, наверное, не такова, чтобы я могла рассчитывать на ваши светлые, святые для меня слезы". Дальше – больше: автор не на шутку переживает, что ее внешние данные помешают объективному восприятию ее текстов. Помнится, когда была создана премия "Дебют", ее упрекали чуть ли не в "развращении малолетних". Конечно, зря упрекали – это нормальный премиальный процесс, награждать надо и произведения 20-летних, и 30-летних, и лучшие книги по домоводству. Но вот что действительно выявилось с появлением молодежных премий и семинаров: юных литераторов зачастую больше, чем качество текста, волнует начало их восхождения на литературный олимп. Молодость, конечно, многое извиняет. Но все же, хорошую прозу кто за них производить будет? Вестимо кто – Хемингуэй!

 

Надежда Горлова, «Литературная газета», №29, 19.07.2006:
Замуж выйти – не напасть, лишь бы замужем не пропасть…

…«Зебра Е» выпускает молодых и «неформатных» менее кокетливо. Как альтернатива предлагается роман, написанный словно между строк интимного дневника, – «Пустыня» В. Орловой. Неудачный недолгий брак. И долгое-долгое прощание с любовью. Воспоминания, зарисовки, размышления, мелочи, которые будто сами удивляются, как могли попасть в литературное произведение, – и всё это перемешано. Действие не движется. Оно стоит, как слёзы в глазах главной героини. Поверх одной акварели натекает другая. Чтение можно начать и закончить в произвольном месте книги. Со стороны женщин-читательниц сочувствие героине обеспечено: не книга – рассказ о страданиях, а само её написание – переживание, изживание страданий. Размером подлинника. Автор самоустранился, дав высказаться героине. Рекомендуется как изящная терапия всем, кому не нравятся их отношения с сильным полом: «Желание жить с мужчиной – просто веками освящённое сумасшествие, доподлинное безумие. Институт абсурда» .

 

Татьяна Морева, «Псковская губерния», № 38 4-10 октября 2006 г.
Один шаг

Василина Орлова: «Я оказалась человеком короткой весны»

«Нагнать тот единственный шаг, который постоянно отделяет от счастья, не так уж просто»

Книги, точно так же как и фильмы, имеют свою целевую аудиторию. Кроме возрастного и жанрового критериев, можно ввести еще и критерий, основанный на половой принадлежности читателя. То есть, литература может быть «мужской» и «женской».

В данном случае не стоит принимать во внимание такое явление как женский роман. При всем многообразии авторов, эти романы построены по одной схеме и предназначены либо для того, чтобы дать отдых интеллекту, либо чтобы помечтать о несбыточном.

Женская проза несколько отличается от творчества мужской части пишущей публики. Она пишется женщинами, о женщинах и, в общем-то, для женщин. Конечно, есть произведения, написанные женщинами, которые интересны любому человеку, независимо от пола. Но большая часть женской прозы ориентирована именно на читательниц, а не на читателей.

Долгое время российская литература отставала от западной: женщины-литераторы были не в моде. Такое положение изменилось в конце двадцатого века. Появилось большое количество молодых авторов, производящих не только легкое чтиво, но и вполне достойные произведения.

Василина Орлова – молодой, но уже достаточно известный российский автор нескольких книг прозы. Одно из крупных произведений Орловой получило название «Пустыня».

«Пустыня» – это роман о жизни девушки, которую только что бросил муж. Или о девушке, которая только что выгнала мужа из своей жизни, тут автор не решается сказать с уверенностью, какая из двух версий правильнее.

Это бессюжетный роман – страдание, разбавленное рефлексией. Героиня романа (она же – автор, повествование идет от первого лица) пытается навсегда избавиться от малейших следов знакомства с бывшим мужем. От болезненной любви, которая не хочет никуда уходить и настырно терзает воспоминаниями.

Теплый и радостный мирок, в котором пребывала героиня, будучи замужней женщиной, рухнул не внезапно, но как-то – вдруг. Не осталось ничего светлого и теплого во всей Вселенной. Тьма и холод покрыли землю и объяли небеса, течение жизни оборвалось: «В мире наступила осень».

Героиня оказалась оторвана от всего, что было ей так дорого (кроме компьютера – вещи в жизни совершенно необходимой), от всего, что казалось вечным и незыблемым. Вместе с мужем словно исчезла часть души. Пусто стало не только вокруг, но и где-то внутри.

Казалось, что муж изгнан из общего жилища случайно, под влиянием момента. Позднее вспомнились сцены совместной жизни, притупляющий разум быт и ссоры по мелочам.

Медленно, постепенно, пришло осознание того, что героиня не была с мужем единым целым. Он не был второй половинкой, не был даже дополнением. Он был совершенно чуждым эгоистом, умело использовавшим влюбленную в него женщину. Она была для него секретарем, горничной, сиделкой и кем угодно еще, только не любимой женщиной. Счастье быть с ним было не счастьем, а дешевой подделкой.

Героиню спасала злость. Не только на отдельно взятого собственного мужа, но и на весь мужской пол в целом. Мужчины перестали быть достойны любви и страданий.

По прошествии времени героиня перестала считать себя выброшенной за ненадобностью куклой. Ей стали смешны собственные страдания, растраченные попусту слезы. Которые, тем не менее, течь не переставали.

На фоне всех мучений, причиненных разрывом с мужем, жизнь в одиночестве представлялась спасением и повторным обретением себя. Не нужно больше ни перед кем отчитываться, не нужно надламывать себя ради удовлетворения чьих-то интересов. И вообще – хорошо, что все случилось так рано, когда нет еще и тридцати, когда ничто, кроме воспоминаний, не тянет назад, ничто не привязывает к месту и к человеку. Можно оборвать все нити, связывающие с недалеким прошлым, и начать жизнь с того момента, когда бывший муж оборвал ее своим появлением. Быть сильной и свободной.

Проза Василины Орловой сбивчива и трагична. Крик души, требующей признания за ней права на то, чтобы считаться полноценным человеком, а не исполняющей обязанности по релаксации. Требование признать право на счастье и возможность оставаться собой.

Пустыня снаружи человека и внутри него – одна и та же. Ее невозможно преодолеть. Ее нельзя заселить. Она всегда остается с человеком. Про нее можно забыть, но лучше этого не делать. Новая встреча с ней может оказаться слишком большим шоком. И вылиться в безразмерный, многословный рассказ о тяжких страданиях. Хотя некоторым когда-то было достаточно и одной строчки: «Я на правую руку надела Перчатку с левой руки…»

 

Владимир Яранцев, «Книжная витрина» 24.10.2006
Найти своё «ты»

«Если в тексте отсутствует сюжет, еще не значит, что перед нами бессюжетный текст» , — признается Василина Орлова где-то в середине своей новой книги «Пустыня». Уже после того, как читатель, привыкший к сбивчивости повествования, и сам созрел для понимания этой непростой истины.

В чем прелесть неклассической сюжетности? В том, что не знаешь, где, в каком отрезке своей молодой 24-летней жизни захочется побывать автору в следующем фрагменте текста. При этом достаточно знать, что героиня только что рассталась с мужем Дмитрием и приезжает в Ялту насладиться одиночеством и воспоминаниями. Всё остальное — сложная кардиограмма ее впечатлений и размышлений, следующая логике мировосприятия и особого склада ума. А «склад» этот не просто философский, но профессионально философский. Нет-нет да и напомнит автор об этой страничке своей биографии (философский факультет университета) тем, кто еще готов принять ее бессюжетность за элементарное лит. дилетантство. Судите сами: героиня делала в юности «доклад по Плотину», писала дипломную работу по теме «Проблема свободы в философии Шеллинга», знакома с философией отчаяния Киркегарда (так в тексте) и сартровской «Тошнотой». Ведома ей и опасность «смерти автора», но только «реальной, физической, а не слезной жиль-делезной, мартовской-бартовской, бредовой-дерридовой». Может быть поэтому она рождается, живет и умирает в каждом фрагменте своей дискретной прозы, как в последнем. Как Бог, который «каждую секунду творит мир заново», оставляя, однако «зазор свободы, в который может вклиниться человек».

Так и в горестные мысли о вечной необустроенности человека в мире и мира в человеке, то и дело «вклиниваются» микро-эпизоды, мини-истории, просто штрихи и наброски к пейзажам и судьбам всего, что мало-мальски значимо для автора. Тут и Ванька, наполовину завскладом, наполовину «партработник», тут и Наталья, сочинительница сценариев для ТВ и завсегдатай престижных столичных клубов, у которой всякий хлам в доме и голове вроде «потрясного секса» с «презервативом с пупырышками». Тут и дорожная знакомая Светлана Ивановна, и итальянка «мадам Фу-фу», и баба Федосеиха с ее украинской родины, и еще с десяток мгновенных, ситуативных персонажей. Среди них больше запоминаются мужчины, включая офисных донжуанов Толю и Володю, обоеполого клубного приятеля Рому, ялтинского горемычного слесаря без имени. Потому они ей, наверное, и интересны, что ее неутоленная женская суть готова обернуться своей изнанкой: «В глубине души я мужчина». Добавляя, что даже «рассказы и очерки мои… написаны как будто мужчиной». Но все же: «Родись я мужчиной, я стала бы гомосексуалистом, как пить».

Фантомы таких оборотнических мыслей — свидетельство неустойчивости (чуть ранее они писала о черной ненависти к представителям «сильного пола») и крайней впечатлительности этой непрерывно что-то пишущей девушки-вундеркинда. Так что непонятно: разошлись они с Дмитрием, потому что она слишком усердно рефлектировала, или наоборот, этот письменный поток сознания явился следствием их разрыва. Но если попытаться отфильтровать «балласт» тонких, умных, всегда уместных мыслеобразов автора, то останется одна проблема проблем — самопознания человека-одиночки. Ибо всегда кто-то должен быть рядом, тот, кто сказал бы: «Ты — это я», а «Я — это ты». Как сказал ей когда-то Дима, ее неудавшийся муж, через три года изгнанный за черствость и попытки рукоприкладства.

И тогда пришла пустыня. Образ, слово, понятие пустыни пронизывает собой весь этот неформатный, но такой живой текст. Тишина и пустота, монастырь, море, «глубина вселенной», в пустыне которой, верит автор, «однажды зажжется звезда» — всё это ее грустные имена. В конце концов, пустыня — это сама душа героини романа, мучающейся невозможностью «понять, что такое я, зачем я». Она пишет, оказывается, лишь коллекционируя «пустоты, каверны, провалы». И все будет иначе, если ее «Я» снова отождествится с «ТЫ» и если Дима вновь отыщется в огромной пустыне Москвы.

Но главное мы нашли и увидели — человека живого, пусть и не идеального, но честно ищущего свое «Я» и свое «ТЫ» в пустыне человеческой жизни.

logo
Василина Орлова

 

дизайн сайта:
радизайн


© 2006

 



cih.ru